<<
>>

§ 1.3. Распределение компете}щии между римскими преторами и курульными эдилами и характер их административно-судебной деятельности

Формирование компетенции римских курульных магистратов с присущими им административно-судебными функциями происходило в рамках республиканского периода. Общая картина деятельности по охране гражданского мира и порядка в период с 509 по 367 г.

до н.э. представляла собой консульскую гегемонию в сфере частного права. Изначально сконцентрировав в своих руках полномочия по разрешению гражданских споров[79], консулы в полном объеме около 150 лет сохраняли их в условиях борьбы за консульское курульное кресло между патрициями и плебеями.

Однако их роль в господствовавшем на тот момент легисакционном процессе была весьма специфична. Исследования И.А. Покровского показали, что магистрат участвовал в процедуре legis actio не как судья. Судебная функция на тот момент вообще не входила в число функций древнеримской государственной власти. Свое цивильное право должен был преимущественно защищать сам управомоченный (посредством захвата залога, наложения руки и т.д.). Магистрат только устранял физическое столкновение сторон, переводя спор в мирное русло. Как только стороны были согласны на третейское разбирательство» - роль магистрата оканчивалась.1

Для нас важно, что подобное участие не давало магистрату возможности оказывать влияние на материальное гражданское право.[80] [81] Следовательно, мы не находим в этот период и следов экстраординарной юрисдикции, способной оказать влияние на цивильные правоотношения.

Интересующей нас вехой является учреждение в 367 г. до н.э. двух новых курульных магистратур, которым были предоставлены полномочия в административно-судебной сфере. Для своевременного отправления правосудия и обеспечения исполнения судебных приговоров патриции выбрали из своей среды городского претора и двух курульных эдилов (Liv. VII. 1. 1-6). Исключительная судебная компетенция претора сочеталась с судебными полномочиями эдилов по делам о продажах, совершаемых на публичном рынке.[82] Аналогично претору эдилы осуществляли правосудие, облачившись в тогу или тунику и сидя на курульном кресле.

Возможно, что у эдилов, также как и у претора, был ликтор с фасциями, посредством которого обычно исполнялись приказания судебного магистрата и назначенные им наказания.[83] Хотя в историографии подчеркивалось и отсутствие этого инсигния у рассматриваемых магистратов.[84]

Не обладая империем, но обладая потестарной властью в области охраны общественного порядка и нравственности[85], эдилы, возможно, контролировали не только рыночные споры, но и определенные деликтные обязательства, например, из причинения вреда оставленным в людном месте опасным животным.1

Во всяком случае, вопросы, относившиеся к рыночному обороту, рассматривались в административном и судебном порядке курульными эдилами.[86] [87] О наличии у этих курульных магистратов соответствующих полномочий и их повседневном вмешательстве в рыночную торговлю неоднократно повествует Плавт (Captivi. IV. 823; Miles. III. 727; Rudens. II. 379), рассказывающий о событиях не позднее начала II в. до н.э., так как годы его жизни примерно 250-184 г.г. до н.э.[88]

Так как без принуждения деятельность эдилов была бы бессмысленна, то их административная юстиция предполагала использование таких экстраординарных способов защиты, как реституция и стипуляция.[89] Для этого им и была предоставлена т.н. потестарная власть, в рамках которой эдилы издавали распоряжения и налагали штрафы за их неисполнение.[90]

Возможность подобного вмешательства в гражданский оборот кажется вполне реальной с учетом того, что отсутствие империя не умаляло авторитет эдилов и величие их курульной магистратуры. Поэтому они вполне могли ориентироваться на личное усмотрение в вопросах регулирования торгового оборота.

Активное полицейское вмешательство эдилов в торговый оборот вполне допустимо и в связи с необходимостью детальной регламентации злободневных проблем, которые закон в силу своей абстрактности регулирует поверхностно, что порождает в практике выявление многочисленных пробелов.

И если бы основополагающим критерием магистратского правотворчества был исключительно империй, мы бы не наблюдали формирование jus aedilicium, правила которого согласно Гаю (Inst. I. 2, 6) вошли в цивильное римское право и в дальнейшем сделались частью Адрианова Эдикта.1

Два последних века республики характеризуются взаимодействием уже трех курульных магистратур, в рамках которых происходило становление судебной и административной форм экстраординарной юрисдикции. Около середины III в. до н.э. после окончания первой пунической войны масса иностранцев оказалась вовлеченной в гражданскую жизнь на римской территории. Главный контингент Перегринов составили карфагеняне и сицилийцы, но активная внешняя политика все более благоприятствовала притоку в Рим иностранцев и из других районов.[91] [92]

В целях сохранения правопорядка в условиях принципа персонального действия римского права избрали претора перегринов. Помпоний (D. I. 2. 2. 28) в качестве основания создания этой магистратуры привел недостаточность одного городского претора для регулирования отношений между большим количеством оказавшихся в Риме перегринов. Поэтому в большинстве случаев претор по делам иностранцев рассматривал споры именно между ними.[93] Хотя, в частности Ливий (XXII. 35. 5) сообщает, что в последней четверти III в. до н.э. перегринский претор должен был разбирать тяжбы между гражданами и чужеземцами.[94]

Учитывая данные точки зрения, одновременно не следует забывать о рыночной юрисдикции курульных эдилов. Если бы споры между иностранцами имели исключительно рыночный характер[95], то вопросами их отношений вполне бы могли заниматься эти магистраты.

Причиной создания еще одной судебно-административной магистратуры могли быть возникавшие в среде перегринов и между ними и римскими гражданами правовые отношения, выходившие за рамки рыночной торговли. Подтверждением тому во взаимоотношениях римлян и иностранцев служат виды цивильных исков, с помощью фикции применявшихся в отношении перегринов в обход персонального действия права.

Согласно Гаю (Inst. IV. 37), это упомянутый в законах XII таблиц иск о воровстве (actio furti) и иск по закону Аквилия о вреде, причиненном чужому имуществу (actio legis Aquiliae).1 Применение указанных средств защиты однозначно было обусловлено соответствующими казусами в повседневной практике. Но при таких обстоятельствах следует признать, что чужестранцы похищали и повреждали не только имущество римлян, но и других лиц, не являвшихся римскими гражданами. Оставить их жизнедеятельность на произвол судьбы - значит, подорвать правопорядок, так как на территории общины будет твориться беззаконие в отношениях все возрастающего количества субъектов, не охваченных действием цивильного права.

Нельзя упускать из виду и тот факт, что изначально юрисдикция курульных эдилов, также как и городского претора, осуществлялась в отношении римских граждан и, возможно, на иностранцев, которым издавна по международным договорам[96] [97] была дарована римская правоспособность в объеме договорного права. В конце III в. до н.э. в Риме проживали многочисленные иностранцы, не владевшие правоспособностью ни в одной из форм, выработанных предшествующей историей. Очевидно, вопрос встал именно об их подсудности.

Такая позиция позволяет соотнести приведенные выше данные Помпония о том, что перегринский претор систематически рассуждал иностранцев между собой, с замечаниями Ливия о том, что этот магистрат контролировал взаимосвязи чужеземцев с римскими гражданами. Вероятно, изначально выборы перегринского претора имели своей целью

tt'OCCllMC* / 'I I

:/Л‘гм II 'in

наеёйения-в.независимости

от предметного характера возникавших вопросов.

Поэтому не исключено, что со второй половины Ш в. до н.э. формальное распределение судебно-административной компетенции между эдилами и преторами осуществлялось по субъектно-объектному принципу. За деятельностью чужеземцев надзирал перегринский претор, а правоотношения римских граждан контролировал претор цивильный с изъятием из его компетенции рыночных споров в пользу курульных эдилов.

В качестве аргумента, устраняющего курульных эдилов от решающей роли в торговых отношениях перегринов, приведем следующее рассуждение. Еще в дореволюционной романистке застолбилось мнение о том, что т.н. ‘‘право народов”, сопряженное с деятельностью претора перегринов, обнимало всю область торговых отношений, и было преимущественно и изначально торговым.[98] [99] При этом развитие данной системы неразрывно связано с пребыванием на территории Рима лиц, не являвшихся гражданами этого государства.2 Если бы торговля иностранцев была в компетенции курульных эдилов, именно они бы фигурировали в историографии основоположниками этого правового порядка или, хотя бы соучастниками его разработки. Но, по-видимому, в правовое поле зрения этой магистратуры попали только римские подданные.

Передача городскому претору полномочий перегринского была возможна в случаях государственной важности. В истории это имело место во время войны с Ганнибалом, когда обязанности Марка Эмилия были переданы Марку Атилию, так как первому следовало командовать двумя легионами и ведать провинцией Луцерией (Liv. XXIV. 44. 2).

Создание указанных выше магистратур, управомоченных издавать

эдикты (Gai. Inst. 1. 6), в дальнейшем привело к формированию

магистратского нормотворчества, которое тождественно совокупности

письменных распоряжений уполномоченных на их издание лиц.1 Впервые

упоминаемый источниками конца второго века до н.э., преторский эдикт в

2

эпоху Цицерона становится главным источником права.

Обзор историографии показал, что по отношению к деятельности римских судеб но-административных курульных магистратур существуют две полярные точки зрения.

По словам И.А. Покровского[100] [101] [102] и французского историка Франсуа Пьера Гийома Гизо[103] (1787-1874) еще в XVH-XVIII. в.в. апология преторской деятельности оспаривалась Томазием (1655-1728), а вслед за ним Гейнеццием (1681-1741) и Эдуардом Гиббоном (1737-1794).

Первый в своих рассуждениях опирался на грубое нарушение в римском государственном устройстве принципа разделения властей. По его мнению, должностные лица, на которых возложены судебные обязанности, не должны были обладать законодательной властью. Будучи последователем Томазия, Гейнецций снабдил соответствующим отношением к деятельности преторов Гиббона: ’’Такое неопределенное и произвольное отправление правосудия было подвержено самым опасным злоупотреблениям; и сущность, и формы судопроизводства часто приносились в жертву предубеждению в пользу одного из тяжущихся, мотивам, вытекавшим из похвальной привязанности, и более грубым соблазнам, проистекавшим из личных интересов или из личной ненависти”.[104]

В XVIII-XIX в.в. с Томазием, Гейнеццием и Гиббоном полемизировали многие. В их число входили Иоганн Август Бах (1721-1758 гг.) и Густав Гуго

(1764-1844 гг.), которые аргументировали свою позицию следующим образом. При вступлении в должность претор публично излагал в прокламации свои принципы, чем исключал возможность отступить от них. Если кто-либо усматривал в эдикте пристрастие, то он мог обвинить претора с трибуны. Поэтому по большей части претор приводил законодательные постановления в гармонию с духом времени, и ему римляне обязаны достоинствами своей юриспруденции.1

Высоко оценивал римскую организацию политической власти Г.Ф. Пухта: “Политический рассудок римлян нигде не выказывается в более блестящем виде, как в степени власти, признаваемой ими за магистратами. Они знали, что благосостояние государства ни во внутренних, ни во внешних отношениях не может быть примирено с боязливым ограничением этой власти; то обстоятельство, что они сообщили этой власти наибольшую напряженность, преимущественно способствовало к продолжительному удержанию внутреннего порядка в государстве даже во время неблагоприятных обстоятельств, споспешествовало к постоянному прогрессивному развитию конституции и права...”[105] [106]

Мнение Баха, Гуго, Пухты и их сторонников возобладало в современной отечественной романистике. Многие видят результатом правотворческой деятельности преторов “гонорарное (преторское) право” и “право народов”.[107] В условиях формулярного процесса эти магистарты были не пассивными наблюдателями первой стадии судопроизводства, как в процессе per Iegis actionem, а активными создателями и защитниками права. Их сентенции, которые в ряде случаев основывались на мнениях авторитетных юристов, позволили адоптировать архаическое право к экономическим, социальным, моральным, политическим требованиям поздней республики. Именно деятельность преторов в области руководства правосудием сыграла исключительно важную роль в истории римского права. Она обусловила то самое римское право, которому предстояла долгая жизнь в качестве непременного элемента европейской цивилизации.1

В связи с формированием в рассматриваемый период таких взаимосвязанных систем как “гонорарное право” и “право народов” необходимо обратиться к компетенции каждого из двух преторов. В историографии первоочередная роль отводилась то одному, то другому магистрату. Отсутствие прямого подтверждения в источниках относительно возникновения общенародного права и судопроизводства по формулам[108] [109] объективно породило два основных научных предположения. В их основе лежит приоритет одной из двух магистратур, подкрепленный соответствующей аргументацией.

С.А. Муромцев предположил, что общенародное право и процесс per formulas изначально явились следствием деятельности перегринского претора, так как указанные явления были слишком оригинальными, чтобы возникнуть в ходе постепенной переработки старого порядка городским претором.[110] По мнению О.А. Жидкова, особую роль в развитии права также сыграл претор перегринов, так как он регулировал отношения между римскими гражданами и иностранцами. Следовательно, перегринский претор не был связан нормами цивильного права, и его правотворчеству изначально была присуща большая свобода усмотрения. В его правоположениях присутствовала ссылка на справедливость и “естественный разум”, характеризующая “право народов”. А “право народов” - наиболее развитая и совершенная часть собственно римского права.[111]

Подобные точки зрения поставлены под сомнение С.Ю. Седаковым. По его мнению, квиритская магистратура имела явный властный приоритет. Основные процессы развития судопроизводства и преторского права на протяжении, по крайней мере, большей части республиканского периода сосредоточивались в квиритской претуре. Юрисдикция же перегринского претора могла развиваться только по аналогии с квиритской претурой.[112] [113]

Теодор Моммзен предпочел уклониться от догадок и не выходить за рамки сведений источников: “Разом или постепенно, при участии одного или многих лиц, когда именно, через кого и как проникли в жизнь эти радикальные нововведения - на все эти вопросы мы не можем дать удовлетворительного ответа. Мы знаем только, что реформа эта получила начало в городском суде, что она, прежде всего, получила свою формулировку от вновь вступавших в должность городских судей, в издаваемых ежегодно для руководства сторон наставлениях относительно важнейших юридических форм, которых надлежало придерживаться в начинавшемся судебном году, и что эта реформа, бесспорно, нашла свое завершение лишь в конце этого (республиканского - В.Т.) периода.”

Позиция по данному вопросу может формироваться посредством применения исторического метода. Анализируя обстоятельства внешнеполитической и внутриполитической жизни древнеримского государства во второй половине республиканского периода, когда свое развитие получило магистратское нормотворчество, первоочередное внимание следует уделить экономическому развитию.

Степень влияния экономики на систему римского права в рассматриваемую эпоху была огромна. Как известно, ее основу составляли военные кампании, успех которых обеспечивал присвоение награбленного имущества, контрибуцию, землю и рабов.1 Между второй и третьей Пуническими войнами в период с 220 по 168 г.г. до н.э. римляне в течение 52 лет покорили почти весь известный мир того времени. Подобных завоеваний история ранее не знала (Полибий. I. 1. 5). В юридической сфере за этими событиями следует утрата юридической силы законов XII таблиц[114] [115], издание закона Эбуция (Gai. Inst. IV. ЗО)[116], становление преторского права, исправлявшего и дополнявшего цивильное право ради общественной пользы[117].

Военные успехи наряду с оживленной международной торговлей вполне могли иметь причинно-следственную связь с указанными обстоятельствами второй половины II в. до н.э. Допустимо, что юрисдикция городского претора получила активное развитие как следствие распространения процесса per formulas в спорах между римскими гражданами после издания закона Эбуция. В свою очередь издание этого закона было следствием все более усугублявшейся непригодности XII таблиц к регулированию гражданской жизни в разрастающемся государстве.

К данному моменту, как известно, в таблицы уже были внесены многочисленные изменения и принята масса других постановлений, которые уже не могли постоянно находиться на форуме для всеобщего обозрения. Это, бесспорно, должно было подорвать авторитет древней номологической презумпции, согласно которой римлянин не мог отговориться незнанием права, так как законы были немногочисленны и выставлялись для ознакомления с ними.[118]

О многочисленности римских законов при переходе к принципату говорит Ливий:

Liv. III. 34.6:

Когда в соответствии с замечаниями, высказанными по каждой главе, свод законов стал казаться вполне выправленным, законы десяти таблиц, которые и сегодня, несмотря на целую гору нагроможденных друг на друга законов, остаются истоком всего государственного и гражданского права. (Пер. Г. Ч. Гусейнова)

В историографии сообщается, что до нас дошли сведения примерно о 800 римских законах.1 В первом веке н.э. своим числом и разнообразием новые законы уже затмили законы XII таблиц. В Капитолии были сложены три тысячи медных пластин с постановлениями сената и народа, некоторые из которых заключали в себе более ста глав. Указанная тенденция, по словам Т. Моммзена, наблюдалась и в I в. до н.э., когда проблемы правоприменения уже создавала "необозримая груда" специальных законов, которая "нагромоздилась на ветхую основу" законов XII таблиц.[119] [120] [121]

В период с IV по I в. до н.э. было принято минимум 12 законов против подкупа при выборах в магистратуры, известно 7 законов против роскоши, принятых с 215 г. до н.э. до Цезаря, систематически возобновлялись законы против ростовщичества.[122] В отношении второй группы законов Тацит (Анналы. III. 54) приводит письмо Тиберия к сенату (22 г.):

Столько законов, введенных нашими предками, столько обнародованных божественным Августом, утратив всякую силу, одни - из- за того, что забыты, другие - что еще постыднее - из пренебрежения к ним, еще больше укрепили в приверженных роскоши самоуверенность и беззаботность. (Пер. А.С. Бобовича)

В этом же фрагменте автор письма приводит причину сложившейся ситуации:

Почему некогда господствовала бережливость? Потому, что каждый сам себя ограничивал, потому что мы были гражданами лишь одного города и, властвуя в пределах Италии, не знали многих одолевающих нас ныне соблазнов. Но победив внешних врагов, мы научились безудержно расточать чужое, а в междоусобицах - и свое собственное.

Учитывая, что законы против роскоши издавались уже во второй половине III в. до н.э., следует признать, что в эго время наблюдалось существенное обогащение римлян, и, как следствие, злоупотребление имеющимися материальными ресурсами. Несомненно, что обогащение должно было привести к повышению цен и сопутствующей инфляции. Это отразилось во II в. до н.э. на адекватности санкций законов XII таблиц, в частности, за телесные повреждения.

Многочисленные изменения этого кодекса, введенные законом Аквилия, законом Петелия и рядом других народных постановлений, в течение 300 лет приспосабливали его к менявшимся внутриполитическим отношениям. Но ко II в. до н.э. неприспособленность законов XII таблиц к сложившимся условиям выразилась уже в их открытом нарушении. По этому поводу Авл Гелий (Noct. Attic. XXI. 12-13) пересказывает историю Лабеона из его комментария к XII таблицам.

Данный пересказ встречается у Эдуарда Гиббона: “Грубая юриспруденция децемвиров смешала в одно все неосторожные обиды, не доходившие до повреждения какого-либо члена тела, и осудила виновного на уплату двадцати пяти ассов. Но через три столетия монета, носившая то же самое название, понизилась с одного фунта весу на пол-унции, и наглость богатого римлянина могла находить дешевое развлечение в нарушении и в удовлетворении Законов XII таблиц. Вератий бегал по улицам, нанося прохожим удары в лицо, а шедший вслед за ним с кошельком в руках слуга тотчас прекращал их жалобы, выдавая каждому законное вознаграждение в двадцать пять медных монет...[123]1

Подобные случай, должно быть, происходили сисіематически, так как претором даже был разработан соответствующий иск - actio injur і arum aestimatoria[124], который применялся в рамках процесса per formulas (Gai. Inst. Ill 223-224).2

Приведенные факты указывают на то, что коренные преобразования в порядке защиты прав римских граждан явились следствием динамики экономики Рима. Эффективность цивильного права как регулятора общественных правоотношений все более снижалась, так как оно было иррационализировано громоздкостью и обесценено возможностью злоупотребления субъективными правами. До принятия решения о введении процесса по формулам городской претор должен был руководствоваться законными исками в рамках легисакционного процесса.3

Но с момента учреждения должности претора по делам перегринов до господствующей датировки издания закона Эбуция прошло около 100 лет. И все это время перегринский претор осмысливал порядок защиты прав лиц в условиях отсутствия четких правовых предписаний. Это требовало от него самостоятельного нормотворчества.4

Такой подход наводит на мысль о первоочередности юрисдикции претора по делам иностранцев, сопряженной с отказом от законных формальностей. Осознав жизнеспособность и своевременность таких мероприятий, римская община приняла предложение Эбуция и через столетие после начала активной экспансии Рима окончательно встала на аналогичный путь. Только, если в основу характера деятельности претора перегринов было положено полное отсутствие универсальной материальноправовой базы для реализации его полномочий, то городской претор таким образом способствовал устранению пробелов и несоответствий в цивильном праве. Необходимость правотворческой инициативы, очень серьезно проявившаяся во H в. до н.э., вполне могла подсказать цивильному претору возможность позаимствовать у своего коллеги то, что В.С. Нерсесянц охарактеризовал как мысль, пытливо искавшую причины, факты и закономерности, определяющие жизнь людей, формулировавшую на этой основе идеалы, принципы и нормы, служившие аргументом для исторически прогрессивных реформ и преобразований.1

“Право народов” как результат преимущественно юрисдикции претора чужеземцев[125] [126] требует в данном случае самостоятельной интерпретации из-за своей неоднозначности в источниках и историографии и определенным соотношением с “гонорарным правом”. Логика понятий подсказывает, что обилие научных дискуссий обусловлено дифференцированным пониманием приведенной языковой единицы.

Проблема озвучивалась в XIX в. Я. Литауэром, который отмечал разноречивость толкования понятия “ius gentium” его современниками.[127] [128] На данный момент ситуация мало изменилась, о чем свидетельствует контекст ряда отечественных монографий за последнее время. Так, по мнению российского романиста О.А. Омельченко, “право народов” являлось источником “преторского права”. Последнее в свою очередь оформилось в эдикте, содержащем ряд экстраординарных способов защиты прав.’1 Такая трактовка, предполагающая применение указанного обозначения не к подразделению системы римского права, а к проірессивньїм положениям иностранных законодательств, обнаруживает своих сторонников и в англоязычной литературе.[129]

У других авторов “право народов” рассматривается как совокупность норм римского права, сформированная путем консолидации положений гражданского (цивильного) права, преторского права, а также права других стран Античного мира.1

Сопоставление обеих интерпретаций приводит к недопустимому с точки зрения логики выводу в плане соотношения понятий “преторское право” и ’’право народов”. Получается, что они одновременно являются источниками друг друга. Более того, оказывается, что “право народов” является источником самого себя. Наблюдаемый нонсенс основан на допущении аналогичности содержания понятия “ius gentium” в обеих точках зрения.

Но, как видно из контекста, авторами подразумевались различные значения. C точки зрения историко-правовой науки подобные расхождения представляются иррациональными. В одном из двух случаев целесообразно не использовать аналогичное обозначение. По нижеприведенным причинам предпочтение следует отдать первому значению термина “право народов”, так как второе значение уже имеет иное вполне адекватное и не аналогичное языковое выражение.

Вполне можно считать уже достаточно длительное время господствующим доклассическое значение анализируемого словосочетания как обозначающего позитивное право, предназначенное для регулирования правоотношений между свободными людьми, находившимися на территории римского государства/ Что бы ни служило источником его формирования (иностранное право, цивильное право, мнения юристов и т.д.), все это “преломлялось” через “призму” сознания перегринского претора. Пока соответствующие положения или воззрения не получали покровительства [130] [131] этого магистрата, их не следует относить к позитивно-правовым. Причина тому - общепринятая римская трактовка позитивного права тождественного наличию фактической защиты.1

Только реализуя на практике свое собственное видение справедливости, пытаясь адоптировать эту философскую категорию к практике правоприменения, перегринский претор создавал то, что отдельные авторы склонны называть “ius gentium”. Но в конечном итоге это было правом претора Перегринов, так как именно от его волеизъявления на защиту зависело возведение определенных отношений в степень правовых.

Трактовка О. Ленеля, которой в предисловии к курсу римского частного права Ч. Санфилиппо придерживается Д.В. Дождев[132] [133], о том, что “право народов” в рассматриваемом значении - часть цивильного, а не преторского права, сложившаяся в суждениях римских юристов, далеко не бесспорна. Не отрицая того факта, что суждения римских юристов в эпоху республики повлияли на деятельность перегринских преторов и положения их эдиктов, не следует забывать, что правообразующим моментом все же являлось личное убеждение авторитетного и величественного носителя империя.

Отнесение “права народов” к “цивильному праву” вне зависимости от его интерпретации как совокупности норм, сложившейся в результате юрисдикции перегринского претора, возможно, если придерживаться мнения Гая:

GaL Inst. 1.2:

Цивильное право римского народа состоит из законов, решений плебеев, постановлений сената, указов императоров, эдиктов тех должностных лиц, которые имеют право издавать распоряжения, и из ответов знатоков (права). (Пер. Ф.М. Дыдынского).

Не обособлял “преторское право” и Ульпиан:

Ulp. D. 1.1.2:

Частное право делится на три части, ибо оно составляется или us естественных предписаний, или пародов, или цивильных". (Пер. Л.Л. Кофанова, И. С. Перетерского).

Но авторами данных пассажей были классические юристы. Поэтому неисторично относить “право народов” в республиканский период истории Рима к “ius civile”. Преторский эдикт сложился за столетие до того, как мнения отдельных римских юристов стали получать силу общеобязательных норм, и их толкование стало нормативным, а не доктринальным. Об этом недвусмысленно свидетельствует Помпоний:

Pomp. D. 1.2.2.49:

...Впервые божественный Август для возвышения авторитета права установил, чтобы они (юристы - В.Т.) давали ответы на основании его власти... (Пер. Л.Л. Кофанова, И.С. Перетерского).

Сказанное с одной стороны ставит под сомнение умозаключения О. Ленеля, а с другой - соответствует исторической трактовке Папиниана, который подчеркивает изначальную обособленность римского “преторского права” от ’’права цивильного”:

Pap. D. 1.7. рг.:

Цивильное право - это то, которое происходит из законов, плебисцитов, сенатусконсультов, декретов припцепсов, мнений мудрецов. ” (Пер. Л.Л. Кофанова, И.С. Перетерского).

Pap. D, 1.7.1:

Преторское право - это то, которое ввели преторы для содействия цивильному праву или для его дополнения или исправления в целях общественной пользы; оно называется также в честь преторов ius honorarium. ” (Пер. Л.Л. Кофанова, И.С. Перетерского).

Из характера деятельности римских преторов в доклассический период римского права следует, что городской претор занимался преимущественно исправлением цивильного права, а перегринский - дополнением этого права не без помощи уже практиковавших тогда юристов и собственно “права народов”, то есть прогрессивных норм цивилизованных иностранных держав.

Принимая во внимание позитивный, то есть правозащитный аспект римского права республиканского периода, бессмысленным представляется выявленная синонимия “преторского права” и "права народов” как результата деятельности претора по делам чужестранцев. Это только создает логическую путаницу из-за неуместного лексического совпадения названия одного из источников системы римского “преторского права" и приписываемого по сути этой же системе уже используемого названия - “право народов”.

Преторская защита сформировалась вне цивильного права и должна была носить экстраординарный характер. В суде претора по делам иностранцев этот характер защиты проявлялся при столкновении римлян с Перегринами, а городской претор "исправлял” закон в силу вышеописанной необходимости, осуществляя правоприменение в отношениях римлян между собой. Определенное содействие городскому претору оказывали курульные эдилы, контролировавшие рынки и издававшие с этой целью эдикт.

<< | >>
Источник: Тумов Виктор Викторович. Экстраординарная юрисдикция в Древнем Риме эпохи республики и периода принципата. Диссертация на соискание ученой степени кандидата юридических наук Самара 2005. 2005

Скачать оригинал источника

Еще по теме § 1.3. Распределение компете}щии между римскими преторами и курульными эдилами и характер их административно-судебной деятельности:

  1. § 2 Формирование и деятельность губных учреждений.
  2. Система законодательства: понятие и струю ура
  3. Свобода и равенство как основные принципы либеральной концепции и конфликт между ними
  4. 1. Общий характеристика имущественных правоотношений, склады­вающихся между хозяйственным обществом и его участниками.
  5. §2. Виды имущественных правоотношений, возникающих между хо­зяйственным обществом и его участниками.
  6. § 1. История развития института внешнего управления по законодательству России и зарубежных стран
  7. § 1. Конституционная модель распределения законодательной компетенции между Российской Федерацией и субъектами Российской Федерации
  8. Правовое регулирование распределения доходов работников сельскохозяйственных коммерческих органи­заций (предприятий)
  9. По поводу тезиса о необходимой связи между правом и моралью: критика со стороны Булыгина (Роберт Алекси)
  10. § 2. Процессуальные правовые отношения в доминирующих отраслях права