<<
>>

§ 1.2. Объективное основание экстраординарной юрисдикции римских магистратов

Экстраординарное вмешательство римских магистратов через непосредственное административное урегулирование споров либо осуществление руководящих функций в рамках судебного разбирательства позволяет дифференцировать две формы экстраординарной юрисдикции в исторических рамках нашего исследования.

Судебная и административная формы экстраординарной юрисдикции должны содержать в себе субъективное и объективное основание деятельности магистрата в соответствующем направлении. В качестве субъективного основания мы рассматриваем личное убеждение магистрата в необходимости следовать [40] [41] [42] определенным путем для урегулирования возникшего разногласия. Объективным основанием является фактическая возможность реализации своих властных полномочий с позиции легальности (соответствия закону) и легитимности (общественной поддержки).

Очевидно, экстраординарное вмешательство магистрата обнаруживает неразрывную взаимосвязь между обоими элементами. Реализуя свои полномочия, должностное лицо связывало внутренний мотив с последствиями его объективизации и принимало решение в расчете на положительный исход своих действий, то есть их поддержку законом и (или) общественным мнением. При этом решающее значение имеет объективное основание экстраординарной юрисдикции, так как оно опосредовано внешними факторами, в то время как субъективное основание самостоятельно.

Многолетнюю историю имеет спор о том, в силу какого права судебный магистрат позволял себе реформировать и развивать

действовавшее в PnMejus civile. Империй, интерпретация или общественное одобрение лежали в основе превращения цивильного права bjus honorarium, переработанное в интересах жизненного применения с определенными приспособлениями, пополнениями и исправлениями (juris civiIis adjuvandi, supplendi et corrigendi gratia (Pap. D. I. I. 7. I).'

Приводя указанные выше тезисы, В.М.

Нечаев ссылается на И.А. Покровского как сторонника базовой позиции общественного одобрения в деятельности римского претора.2 Сам И.А. Покровский по этому поводу в своей вступительной речи на защите докторской диссертации 20 октября 1902 года говорил, что преторское творчество достигло своего апогея в эпоху республики, когда оно происходило на глазах у народа под постоянным контролем живого общественного мнения. Подобная ситуация исключала 1 возможность произвола.1 Императивность последнего тезиса вполне можно опровергнуть историческими фактами. Например, общественное мнение не помешало претору Берресу в эпоху республики распять римского

•Л

гражданина Гавия, восклицая при этом: “Посмотри на законы и свободу!”.

Но данная констатация фактов отнюдь не означает, что Покровский ставил легитимность деятельности претора во главу угла в вопросе об объективном основании деятельности магистрата. Хотя можно признать, что определенное воздействие на юрисдикцию оказывала ее публичность.

Ранее в своей речи, подчеркивая особенность преторской власти, упоминаемый соискатель докторской степени объяснял свое видение ситуации тем, что на преторе лежит обязанность охранять общественный мир. Для достижения этой цели он снабжен полнотой империя. Не имея возможности отменить норму закона, магистрат вполне мог ее игнорировать. Это и возвышало его над законом.[43] [44] [45]

Такая позиция императивно замыкает круг рассуждений о легальности деятельности судебного магистрата на его законных полномочиях. А логически данные полномочия были легальны, даже если они не были ограничены, так как их не ограничивала народная воля, то есть воля законодателя.

Следовательно, основным вопросом формирования форм экстраординарной юрисдикции является, действовал ли судебный магистрат, будучи априори уверен в бесспорной законности своих действий, или сомневаясь в легальности своих мероприятий, рассчитывал на их легитимность?

Каков же состав этих полномочий на различных этапах рассматриваемого периода и насколько они формально определены?

Изучение истории развития римских магистратур в республиканский период привела Т.

Моммзена к мнению о фундаментальности этого института для римского республиканского устройства в течение нескольких веков. По его мнению, вне зависимости от расширения или сужения компетенции магистратуры оставались первоосновой римской государственности.1 Своеобразие положения магистратов в Риме заключалось в том, что они унаследовали от царей огромную власть - империй, в основе которого лежало представление о его единстве и неделимости.[46] [47]

В определенной мере отделяя административную деятельность магистратов от правоприменительной, Т. Моммзен связывал начало республиканского периода с отчетливым установлением различия между законом и приказом. Немецкий историк отметил, что всякое, не основанное на законе приказание должностного лица имело обязательную силу, по меньшей мере, в течение срока пребывания его в должности. Определенной гарантией законности была возможность преемника пересмотреть исход дела.[48]

Мы склонны согласиться, что пересмотр ранее принятых решений и был более распространенной практикой поддержания престижа судебной магистратуры. Самое главное, что приведенный способ корректировки реально был направлен на защиту прав лиц, участвовавших в гражданском процессе. Одновременно он наиболее приемлем, если допустить отсутствие четкого критерия отграничения правомерного поведения магистрата при разрешении гражданских споров от противоправного.

Обозначенная неопределенность вполне может рассматриваться как одна из причин отсутствия разработки в отечественной историографии вопроса о правовой ответственности курульных магистратов.1

К тому же, обязательную силу приказаний должностных лиц можно увязать с невозможностью привлечения их к суду в течение срока службы в силу maiestas (величия) их магистратуры. Как известно, в жизни римской Республики величие было значимым общественно-политическим феноменом. Обладая величием, священными и неприкосновенными становились лица, исполнявшие государственные функции.[49] [50]

В связи с формированием нового государственного устройства (после изгнания Тарквиния Гордого) осуществлялось постепенное перераспределение общинной власти.

При сохранении объема прав общины в целом, римляне старались оптимально распределить их в рамках различных форм общинного представительства.[51]

C самого начала республики и до времен Гракхов (II в. до н.э.) римское общество пропагандировало именно ограничение власти должностных лиц, одновременно соглашаясь, что народ должен быть управляемым. Этот гражданский вопрос сопровождался еще двумя противоречиями: стремление граждан (плебеев и либертинов) и неграждан (латинов и италиков) к политическому равноправию с патрициями; борьба между бедными и богатыми за экономические ресурсы.[52]

Более детально подходя к эволюции объективного основания деятельности судебных магистратов и возможности выделения в ней судебной и административной форм экстраординарной юрисдикции, воспользуемся методом хронологии в сочетании с историческим методом.

Последний интеррекс первого республиканского года на основании сенатского решения провозгласил первого praetor maximus. Эта высшая ординарная магистратура становится двухместной.1

Практически сразу же по закону Валерия 509 г. до н.э. высшие магистраты потеряли судебные полномочия в области наиболее важных государственных и уголовных дел. Но они непосредственно могли выносить решения по частным искам (judicia privata). Патриции попытались вернуть консулам высшую судебную власть. Для этого сенат ввел должность диктатора. Однако попытки захвата судебной власти в 496-494 г.г. до н.э. привели к еще большему упрочению системы деления на верховный суд народного собрания (judicia publica) и нижнюю судебную инстанцию консулов. Так как в ведении консулов, а затем - преторов, оставались лишь частные иски, то изначально сферу их компетенции составляло частное право (jus privatum). Важным замечанием на данной стадии формирования судебной формы защиты прав является констатация деления всего римского права уже по закону Валерия 509 г. до н.э. на публичное и частное. Первое оказалось в ведении суда народного собрания, а второе - в компетенции римских судебных магистратов.[53] [54]

C учетом сказанного, обратимся к дальнейшим событиям.

Как сообщает Ливий (III. 9. 1-5), народный трибун 461 г. до н.э. Гай Терентилий Гарса “ополчился” против консульской власти, рассматривая ее как безграничную и безмерную. Внушая плебеям страх перед законом, консулы действовали своевольно. В этой связи Гарса и предложил закон, целью которого была достаточно четкая регламентация деятельности консулов.

Определенный противовес консульской власти на тот момент существовал, но его особенностью был не правовой, а силовой характер. Так, когда после упомянутой рогации Гарсы, консулы поставили на форуме кресла и стали объявлять имена призывников, туда прибыли трибуны. Согласно Ливию (III. 11. 2), когда консульский ликтор хватал призывника, трибун повелевал отпустить его. По мнению В.Н. Токмакова, уверенность трибуну придавал кинжал на его поясе и общественные рабы, которые исполняли его приказания. В качестве правовой основы деятельности заступников плебеев можно привести их сакральную неприкосновенность, позволявшую ограничить всевластие консулов. Но четкий правовой порядок этих ограничений отсутствовал, что и порождало применение силовых методов.1

В ходе обозначенного противостояния более чем через десять лет завершилась подготовка законов XII таблиц, которые явились первой записью обычного права Рима[55] [56], и признаются в романистике именно регулятором власти высших магистратов, в том числе и в области правосудия. На это указывают сообщения Ливия и Дионисия Галикарнасского о событиях первой половины V в. до н.э., в ходе которых эти должностные лица часто уличались в злоупотреблении своими полномочиями. Поэтому в сохранившихся фрагментах кодекса зачастую встречаются указания на порядок деятельности указанных лиц, которые обозначены в тексте термином “претор” (Lex XII tab. I. la; III. 2b; III. 5; VI. 6- 7; VIII. 9; VIII. 14; XII. З).[57]

Очевидно, поставленная цель достигнута не была, так как уже в 443 г. до н.э. сенат принимает постановление об учреждении цензуры, чтобы сузить полномочия консулов, так как совокупность этих полномочий вызывала опасение совета старейшин.[58] Возможный вывод: во второй половине V в. до н.э.

не только плебеи, но и патриции настороженно относились к своим высшим административно-судебным магистратам, хотя всего за несколько

зо

лет до этого была предпринята целенаправленная попытка обозначить рамки их компетенции.

Однако у данного сенатусконсульта мог быть и другой мотив. По мнению И.Л. Маяк, с середины V до первой трети IV в.в. до н.э. наблюдается третий период плебейско-патрицианского противостояния.1 После издания законов XII таблиц плебеи стали претендовать на избрание консулов из своей среды (Pomp. D. I. И. 2. 25). C целью сохранения гражданского мира и спокойствия патриции вполне могли принять решение об изъятии части полномочий у консулов в пользу цензоров, чтобы эти полномочия не достались представителям плебеев. Одновременно могла преследоваться цель отвлечения плебеев от консульской должности, полномочия которой были существенно урезаны.[59] [60] [61] Во всяком случае, когда под нажимом плебса было принято решение заменить консулов военными трибунами с консульской властью, которыми стали и плебеи (Pomp. D. I. II. 2. 25), патриции в 443 г до н.э. выделили из их полномочий производство ценза.

О том, что вторая точка зрения более верна, говорит статус цензоров и их политическое влияние. Цензоры избирались не на год, а на пять лет. Они не были подвержены интерцессии высших магистратов. На их решения не допускалась апелляция. Кроме производства ценза эти лица осуществляли финансовое управление и надзор за нравами (Plut, М. Cato. 1б).[62]

Указанные размышления подводят нас к событиям 367 г. до н.э. Новый этап сословной борьбы, связанный с принятием законов Лициния и Секстия, вынуждает патрициев воспользоваться практикой снижения политической значимости консулата на этот раз за счет судебных функций.[63] Отправление правосудия по частным спорам было очень важной сферой

жизни римского общества республиканского периода. Об этом свидетельствует тот факт, что в 367 г. до н.э. именно судебные полномочия патриции предпочли выделить из компетенции консулов и наделить ими патрицианского претора в обмен на возможность плебеев занять одно консульское место (Liv. VI. 42. 11; VII. 1.1).

Иное достаточно распространенное в науке[64] основание создания претуры приводит Помпоний в Дигестах (I. II. 2. 27), ссылаясь на частые отъезды консулов из Рима по военным делам и необходимость подходящей замены.

C учетом обеих точек зрения, на наш взгляд, не праздным является вопрос о выборе обозначения для данной магистратуры. При описании событий 368-367 г.г., Ливий однозначно характеризует претуру как судебную должность:

Liv. VI. 42.11:

...наконец удалось благодаря диктатору унять разногласия на таких условиях: знать уступила простому народу, согласившись на избрание плебейского консула, а простой народ - знати, согласившись на избрание одного патрицианского претора, чтобы тот вершил суд в городе (Пер Н.И. Казанского)

Liv. VII. 1.5-6:

...в обмен на одного плебейского консула знать получила на должностных местах трех патрициев, восседающих в претекстах на курульных креслах, будто консулы, причем претор еще и отправляет правосудие... (Пер. И.В. Брагинской)

Обозначение римских магистратов термином “претор” (“praetor”) встречается уже в самом начале республиканского периода. Такое обозначение оттеняло их военную функцию, так как традиционно в качестве составляющих понятия приводятся слагаемые “ргае” (в значении “впереди”, “перед”) и “ео” или “ire” (в значении “идти”, “находится”).1

Если в середине IV в. до н.э. военную функцию активно выполняли консулы, как об этом говорил Помпоний (D. I. И. 2. 27), то для чего римляне создавали терминологическую путаницу, приписывая обозначение военного предводителя судебному магистрату?

Научные попытки устранить выявленное разногласие сводились к констатации участия преторов в военных действиях, где они должны были исполнять обязанности военачальников.[65] [66]

В таком ракурсе не совсем логичным кажется создание судебной магистратуры с заведомо военным названием. Постоянное отлучение преторов из города повлекло бы за собой негативные последствия в области регулирования гражданского мира и порядка в самом Риме.

В тоже время приставка “ргае-” могла иметь значение “предварительно”, а слово “ire” - “обращаться к”.[67] Господствовавший на тот момент легисакционный судебный процесс, как известно, предполагал две стадии судопроизводства - перед магистратом и перед судьей. Сопоставив указанные значения, можно предположить, что в данном случае название магистратуры указывало на ее первостепенное значение и первоочередность участия именно в судебном процессе. В названии предполагалось не раннереспубликанское значение. Военные функции преторов, избиравшихся с 367 г. до н.э. не являлись систематическими и только иногда были обусловлены возникшей необходимостью.

Хотя бесспорно, что потенциально преторы военными полномочиями обладали, так как были носителями империя, формально отличаясь от консулов только невозможностью интерцессии по отношению к ним и вдвое меньшим количеством ликторов.1

В этом заключается сохранившаяся проблема неопределенности полномочий претуры в судебной сфере. Создание данной магистратуры, хотя и имело специальное назначение, но исторически сопровождалось наделением ее империем, объем которого являлся объектом дискуссии C самого начала республиканского периода.

Данная неопределенность, по-видимому, на тот момент была козырем патрициев в отношениях с плебеями. Формально заявленные судебные полномочия претора реально были существенно расширены с помощью империя. Поняв это, плебеи в течение тридцати лет стремились получить доступ к вновь созданной должности и впервые заняли ее в 337 г. до н.э.[68] [69]

В дальнейшем не способствовала определенности в судебноадминистративной сфере и активная внешняя политика Рима, сопровождавшаяся присоединением к государству многочисленных провинций. Во II-I в.в. до н.э. никаких специальных решений о порядке управления провинциями не предпринималось. Наместник провинции преимущественно имел ранг претора. Обладая в этой связи судебной властью, наместник решал сложные юридические казусы с применением норм римского права.[70]

Несколько преторов, обвиненных провинциалами в алчности, были осуждены в середине 50-х годов II в. до н.э. Но в дальнейшем созданная в 149 г. до н.э. комиссия сената за четверть века своего существования, очевидно, за подобные преступления так никого и не осудила.1

Неэффективность механизма ограничения властных полномочий наместника можно проследить на примере преторского эдикта Гая Берреса. Последний осуществлял властные полномочия в провинции Сицилия в 73-70 г.г. до н.э. Формулировки его эдикта были поверхностны и формальны, чтобы не ограничивать самого себя при фактическом отсутствии внешних ограничений.[71] [72] Но даже такой подход к написанию эдикта, очевидно, не останавливал Берреса перед прямым нарушением даже его самых однозначных формулировок, ибо “он продавал все - и правосудие, и должности, выказывал полное пренебрежение к законам, к собственным эдиктам...”[73]

Как известно, обвиненный по показаниям сицилийцев, Беррес отправился в изгнание. Это стало возможным из-за многочисленных эпизодов вымогательства со стороны наместника, которые удалось доказать Цицерону, бывшему обвинителем,[74]

Этот редкий случай привлечения магистрата к ответственности связан с определенностью преступности вымогательства. В свое время взяточничество запрещалось Юлиевым законом.[75] За разоблачение коррумпированного магистрата даже предоставлялось римское гражданство[76], что свидетельствует о признательности римской общины за помощь в борьбе с подобными общественно опасными мероприятиями должностных лиц.

Дополнительным критерием деятельности магистрата, имевшим республиканские корни и решающее значение для возникновения и функционирования принципата, историография называет auctoritas. По мнению К.В. Вержбицкого, Цицерон приводит данный термин в значении особого положения в государстве, которое занимает должностное лицо в силу своих личных качеств и заслуг перед отечеством. Поэтому политический статус Августа предполагал концентрацию в его руках правовой власти potestas и imperium, а в случаях, выходящих за рамки его законной компетенции, Август действовал на основании личного авторитета.1

Мощностью личного авторитета пользовались непосредственно и судебные магистраты. К примеру, Гай (Inst. III. 224) сообщает, что в его эпоху (II в. н.э.) судья в большинстве случаев не решался уменьшить сумму деликтного обязательства из-за авторитета определившего ее претора,

Д.В. Дождев пришел к выводу, что на распорядительной власти (auctoritas) судебного магистрата в целом базировалась вся экстраординарная защита.[77] [78] C учетом предыдущего абзаца, auctoritas можно рассматривать как субсидиарное по отношению к imperium основание деятельности магистрата в судебно-административной сфере.

Можно отметить, что становление форм экстраординарной защиты прав происходило в условиях политической борьбы, выражавшейся в манипуляции должностными полномочиями магистратов. Но реально обладатели судебных и управленческих функций в сфере частного права всегда оставалась вполне самодостаточными. В качестве объективного основания экстраординарной деятельности, которая теоретически могла носить как положительный, так и негативный характер, следует рассматривать политически устойчивый статус представителей судебноадминистративной власти, опиравшихся не только на свой империй, но и на

свое величие, и на свой авторитет. В сочетании с оценочным характером деятельности магистрата по рассмотрению частноправовых споров обозначенная триада способствовала экстраординарной юрисдикции, как в судебной, так и в административной форме. Негативные последствия этой деятельности нивелировались возможностью пересмотра решения

преемником по должности. Только отчетливо выраженная и доказанная преступная противоправность должностного лица могла повлечь за собой его осуждение.

<< | >>
Источник: Тумов Виктор Викторович. Экстраординарная юрисдикция в Древнем Риме эпохи республики и периода принципата. Диссертация на соискание ученой степени кандидата юридических наук Самара 2005. 2005

Скачать оригинал источника

Еще по теме § 1.2. Объективное основание экстраординарной юрисдикции римских магистратов:

  1. § 2. Концепции о правосубъектности транснациональных корпораций в теории международного права
  2. § 1 Понятие теократического государства
  3. §3 Особый порядок производства по уголовным делам в системе правовых преимуществ
  4. Сохранение значения галахи и римского права в современных условиях
  5. Тумов Виктор Викторович. Экстраординарная юрисдикция в Древнем Риме эпохи республики и периода принципата. Диссертация на соискание ученой степени кандидата юридических наук Самара 2005, 2005
  6. СОДЕРЖАНИЕ:
  7. ВВЕДЕНИЕ
  8. Глава І. Юридическая природа экстраординарной юрисдикции в Древнем Риме и ее последующая научная интерпретация
  9. §1.1. Сущность экстраординарной юрисдикции в историографической ретроспективе
  10. § 1.2. Объективное основание экстраординарной юрисдикции римских магистратов
  11. § 1.3. Распределение компете}щии между римскими преторами и курульными эдилами и характер их административно-судебной деятельности
  12. § 2.1. Эдикт, декрет и интердикт: историческая сущность и соотношение
  13. § 2.2. Частные случаи применения экстраординарных правовых средств непосредственного действия