<<
>>

§ 2. Социальные и культурные истоки коррупции

-XVI вв. - особое время в истории древнерусской церков- .1 ной организации и ее правовых институтов. Динамичное

формирование Московского государства, преобразовавшегося к началу Смуты в успешную самобытную монархию со свойственным ей неудер­жимым стремлением к централизации и унификации всего строя обще­ственной и государственной жизни, совпало с подобными же не менее мощными процессами, протекавшими в церкви.

При том, что церковь и государство в этот период не были разделены и их отношения во мно­гом напоминали едва ли не воспетую Юстинианом Симфонию властей, необходимо принимать во внимание одно обстоятельство. Отношения церкви и великокняжеской, а несколько позже царской власти в описы­ваемые столетия переживали колоссальные перемены. Они нашли свое выражение в целом ряде конфликтов древнерусских архиереев и пра­вителей Москвы, в усилении политической и экономической мощи мо­настырей, в росте аскетических запросов внутри самого христианского общества, в учащавшихся конфликтах между кафедрами, духовенством и населением городов, наконец, в усиливающемся эмоциональном раздражении наиболее образованной части священства и иночества, знавших о действительном положении дел в церкви и не готовых сми­риться с несправедливостью. Собственно, и сама Преамбула знамени­той VI Новеллы Юстиниана, сообщающая о Симфонии, написана таким образом, что не только заявляла об имевшем место согласии церкви и императорского престола, но и искусно драпировала несовершенстваФоряы коррупции и противодействие ия в Шосковскоя государстве XV-XVI вв.

37

сложившейся при Юстиниане конструкции церковно-государственных и внутрицерковных отношений, нуждавшихся в защите от критических замечаний и упреков современников. Для постороннего взгляда им­ператорская власть и патриарх действовали сообща. Однако это было лишь внешнее единство. Благодаря Преамбуле внимание слушателя или читателя законов переносилось из области реального положения дел в область умозрительных государственно-богословских концепций, производя на современников неизгладимое впечатление убедительно­сти.

Зыбкость описанных в Новелле формул обнаружилась уже в кон­це жизни императора, а события последующих правлений дают повод подозревать, что описанная симфония властей даже ее создателям при всей изысканности выбранных ими формул виделась эфемерной рито­рикой. Между тем высказанные в Преамбуле идеи ценны, как важны ка­ноническо-правовые нормы, зафиксированные в самой Новелле.

Данный акт был призван регламентировать некоторые существен­ные стороны церковной жизни, закрепив ряд церковных законоположе­ний авторитетом высшей государственной власти. Именно поэтому во вступительной части к новому закону император высказывался следу­ющим образом: «Величайшими у людей дарами Божиими, данными свы­ше по человеколюбию, являются священство и царство. Первое служит делам божественным, второе начальствует и наблюдает над делами человеческими; и то и другое происходит от одного начала и гармонич­но обустраивает (κατακοσμουσα) жизнь человеческую - и ничто так не важно для царствующих, как почет иереев, которые за них вечно молят Бога. Ибо если первое будет совершенно безукоризненным и удостоится у Бога благорасположения (παρρησιας), а второе будет по справедливо­сти и подобающим образом обустраивать (κατακοσμοιη) порученное ему государство, то наступит некое доброе согласие (συμφωνια τις aγαθη), которое обеспечит все какие ни есть блага роду человеческому»1.

Для Руси перечисленные дары стали доступны только в XV-XVI вв., по мере того, как между церковными и правящими элитами стали фор- [51]

мироваться паритетные отношения. Но именно в этот период между церковными кафедрами и великокняжеской, а несколько позже цар­ской властью возникает напряженность. Одним из результатов наме­тившегося противостояния стало обнажение внутрицерковных несо­вершенств.

Пристальное внимание к ним нередко превращалось в мощ­ное оружие борьбы с церковными элитами и эффективный способ ма­нипулирования мнениями в придворной среде при решении вопросов, связанных с расширением великокняжеской и царской юрисдикции в церковной сфере. Наиболее острым из этих пороков оказалось явле­ние, которое сегодня можно отождествить с коррупцией.

Впрочем, осознание названной проблемы современниками, кажет­ся, совсем не означало, что с ее проявлениями действительно боролись или даже намеревались бороться. При том, что недовольство неспра­ведливым строем внутрицерковных отношений в среде клириков при­сутствовало, выступления против симонии, поборов, злоупотреблений святительским или священническим положением носили локальный характер, сравнительно быстро подавлялись и имели для обличите­лей, как правило, фатальный результат. В большинстве случаев власть осознавала причины происходившего, знала о злоупотреблениях, но до принятия решений, призванных навести порядок, дело, как правило, не доходило. Обычно всё ограничивалось громогласными угрозами и собор­ными постановлениями. Однако ни разу обвиняемые в этом архиереи и игумены монастырей не понесли какого-либо каноническо-правового наказания, если при этом церковное обвинение не было мотивировано и подкреплено политическими обвинениями. В некотором смысле порок оказывался удобной болевой точкой церковного тела в период церковно­государственных и внутрицерковных конфликтов. В результате в среде членов клира и близких к церкви лиц раздражение существовавшими внутри церковной иерархии нравами и обычаями продолжало присут­ствовать. Именно эта напряженность, а точнее, некоторые ее дискусси­онные стороны, связанные с явлением, которое сегодня понимается как «коррупция», представляют предмет рассмотрения данной главы.

Здесь важно отметить, что древнерусское каноническое сознание не знало понятия коррупции. Однако при взгляде на целую череду исто­рических сюжетов приходит понимание того, что это явление не только

присутствовало, но и хорошо осознавалось, будучи широко распростра­ненным и пронизывающим все слои церковных институтов.

Конечно, сами по себе сребролюбие, мздоимство, симония, получение выгодных должностей по протекции и родству, обеспечение себе безбедного и ком­фортного существования и многие другие пороки церковной жизни да­леко не всегда могут рассматриваться в качестве коррупционных дей­ствий, цели совершения которых, как правило, глубоко прагматичны, циничны и объясняются корыстными намерениями. Однако в контек­сте тех или иных событий они могут сравнительно легко отождест­вляться с действиями коррупционного свойства.

Об остроте проблемы злоупотреблений в церковной среде можно судить по той эмоциональной реакции, какая обнаруживается в сочи­нениях преп. Максима Грека. Оказавшись на Руси по приглашению ве­ликого князя Василия III, этот афонский инок, первоначально надеяв­шийся с пользой послужить московскому государю, уже вскоре осознал незавидность своего положения и испытал полное бессилие в своих на­стойчивых попытках вырваться из пределов Московского государства.

Обращаясь к теме коррупции в Древней Руси, большинство иссле­дователей справедливо связывают ее с симонией, покупкой церковных должностей. Однако хотя симония - самое известное и яркое (точнее, лежащее на поверхности церковной жизни) явление, оно далеко не ис­черпывает содержания затронутой проблемы. К тому же коррупция не может быть понята вне контекста не только формальных, но и иных, например, моральных, мировоззренческих, эмоциональных мотивов подобных поступков, без осознания культурных норм среды, без учета устремлений и самих принципов существования того общества, где всё происходило. На это указывает и опыт исследования рассматриваемого явления в светских кругах, который показывает, что феномен церков­ной коррупции намного сложнее и не может быть сведен к различным способам приобретения или удержания церковных должностей через систему денежных отношений.

Сложность понимания и оценки данного явления обусловлена не только «порочностью» человеческой природы, но и тем, что при всём осуждении явлений, вписывающихся в понятие коррупции, приходится признавать один неприятный факт. Всякий раз, когда дело касается не

абстрактных суждений, а конкретных проявлений, коррупция может не только искренне не замечаться, но и восприниматься в качестве абсолют­ной культурной нормы, под которую могут сравнительно легко подво­диться соответствующие канонические правила. Именно социальная и ка­ноническо-правовая ситуация в обществе, а также характерные для этого общества и его институтов ценности формируют запрос на коррупцию, которая начинает рассматриваться не с морально-этических, морально­правовых позиций, а всего лишь как естественный и эффективный для дан­ной среды регулятор общества, а в данном случае церковных институтов.

Например, огромные выплаты архиереев, духовенства и монаше­ствующих за хиротонии и за постриги соответственно хоть и вызывали сожаление, но в итоге оценивались участниками в качестве незыбле­мой традиции, закрепленной положениями 123-й Новеллы Юстиниана1. С таким же практическим расчетом на определенном этапе стали рас­сматриваться браки для соискателей выгодных священнических вакан­сий в «белом духовенстве». С подобной же гордостью древнейшие рус­ские монастыри писали о числе своих постриженников, достигавших епископского сана, не принимая в расчет, что таковое положение дел напоминает «корпоративные» взаимосвязи, обеспечивающие домини­рование в системе высшего церковного управления представителей одной обители. Наконец, нельзя не заметить, что неподсудность архи­ереев в Древней Руси за деяния против своей паствы и духовенства во многом обеспечивалась внутрикорпоративной солидарностью еписко­пата, сумевшего оградить себя стеной церковных правил.

Обостренное чувство несправедливости, пропитывавшее церков­ную жизнь Московской Руси XV-XVI вв., когда дело касалось проблем церковной жизни, при всём драматизме сообщений источников, как это представляется, не выходило в обществе за рамки эмоциональных и интеллектуальных всплесков и поступков отдельных лиц, находивших смелость заявлять церковным иерархам, духовенству, недостойным, но [52]

влиятельным инокам и даже властным ктиторам о присутствовавших в церкви нарушениях норм христианской морали и древних канонов. И всё же появление «стригольников», «жидовствующих»1, влиятельно­го князя-инока Вассиана Патрикеева[53][54], Максима Грека[55], нестяжателей и даже Ивана IV, поднявшего проблему внутрицерковных нестроений, инициировавшего целый ряд церковных соборов для приведения церк­ви и общества в состояние, которое бы соответствовало христианским идеалам, наглядно демонстрирует крайнюю степень раздражения, какое испытывали мыслящая часть духовенства, общество, его элиты и отчасти власти в отношении церкви и господствовавших на Руси ка­ноническо-правовых реалий.

Среди множества проблем, которые невольно перетекали из-за мо­настырских стен в «народную среду», давая повод для смущений и обла­дая особой остротой, были эсхатологические ожидания[56]. Неприглядная и пресыщенная жизнь значительной части монашествующих, рост числа странствующих иноков[57] и оставшихся без приходов священников, уве­личение числа вдовых пастырей, чья жизнь представляла проблему для

городских общин1, усиление влияния всевозможных юродивых вынужда­ли власти искать выход из ситуации. Несомненно, в большинстве случаев перечисленные проблемы были порождены действиями самого епископа­та и общежительного иночества, однако подобный упрек не мог быть при­нят епископатом. Обличителей ожидала расправа, которая если и вызыва­ла сочувствие, то у исследователей их жизни, но никак не у современников.

Весьма примечательно, что обличения Савонаролой местного духо­венства и горожан хоть и привели проповедника на костер, однако в по­следующем, вскоре после его смерти, стяжали ему славу мученика, в то время как русские стригольники остались в памяти потомков не более чем еретиками. В некотором смысле из всех обличителей церковных не­строений на Руси «повезло» только Максиму Греку, который хоть и про­вел более двадцати лет в заключении как «еретик и изменник»[58][59], однако со временем подобно Савонароле был прославлен в лике святых[60]. Правда,

это произошло только через четыреста тридцать лет после смерти Мак- сима1. Если вернуться к стригольникам, то, судя по реакции свидетелей происходившего подавления стригольнической ереси, публичное уни­жение сторонников этого выступления, несмотря на то, что те были поборниками справедливости, кажется, вызывало у зрителей не со­чувствие к жертвам, а искреннее любопытство и интерес к публичным страданиям и смерти. Это особенно тяжело осознавать, если принять во внимание, что в стригольниках видно людей состоятельных и грамот­ных. В определенном смысле выступление против злоупотреблений внутри церковной среды имело не системный, а глубоко эмоциональ­ный, едва ли не «романтический» характер.

В описанных условиях единственным способом борьбы с этими церковными нестроениями стала апелляция не только к митрополи­чьей, а с конца XVI в. патриаршей кафедре, но и к великокняжеской и царской власти.

Примером подобного заступничества царя за соблюдение церков­ных норм служат вопросы Ивана IV к Собору 1551 г. Среди множества проблем значились и вопросы о корыстном поведении епископата, выс­шего монашествующего духовенства и архиерейских чиновников:

«О ставлениках о пошлинахуложити у всех бы владык ровно има- ли, такоже от благословенных, от отпускных, от настольных грамот и от патрахельных и от уларных, о пошлинах о всем о том на соборе указучинити, везде и всем было бы ровно»[61][62].

«В Новегороде в великом попы и дьяконы и дьяки и пономари и проскурницы и притворяне уличане к церкви принимают и на них емлют денги великие. На попе рублев пятнадцать, а на ином двадцать, а у иного тридцать. Дасте мидутко владыкев сею улицею. А только вла­дыка попа пришлет к которой церкви, хотя грамоте горазд и чювствен, а только многих денегуличаном не даст, и они его не приимут»[63].

«Такоже и дворецкие и дьяки и во Пскове наместник владычень ставят сами попов к ружным церквам и на них и на всем причте цер­ковном великие ж денги емлют. А того не пытают, которой грамоте горазд и чювствен и достоин священнического чину. Только того и пы­тают, кто им болъши денег даст»1.

Прямо о взятках при решении хозяйственных вопросов, несправед­ливом и немилосердном отношении игуменов к вкладчикам монасты­рей и работникам, о поборах и иных случаях, когда духовенство решало свои вопросы при помощи мзды, говорят ответы государю, изложенные в 49-й и 87-й главах.

«Тако же и архимаритом и игуменом и строителем отныне и впредь властей недокупатися и по мзде не ставитися, и детей и племянников у се­бя в монастыре и по кельям не держати, и по селом племянников и де­тей не посылати, и старых слуг и вкладчиков из монастыря не изводити, а новых слуг в монастырь приимати, и жаловали вкладчиков и старых слуг и новых с соборными старцы по совету, а жонкам и девкам по кель­ям не ходити, и в кельи их не пускати»[64][65].

«А в объезды по селом никогда же не ездят и иров и даров крестия- ном творити на себя не повелевают. А которые архимариты и игумены и строители власти докупятся, а святители ведаючи да их по мзде по­ставят, и по вященным правилом тот святитель и с тем архимари­том или с игуменом или с строителем оба извержени будут»[66].

«От послания цареградскаго преосвященного кир Филофея. Послано на Русь с Дионисием архиепископом суждальским. По мзде не поставля- ти, а еже на мзде наставление - нечестие порицается явно, и того ради и поставляемым яже многажды о себе сами исторы сотворяют на све- щи, на вино и прочия пошлины, и на трапезу. Таковая же неврежается сим, ибо наставление туне бывает, якоже рече Христос: "Туне приясте, туне же и дадите". Ино бо же взимати мзды, наставления ради, ино же о нужных потребах исторы»[67].

Не менее остро стоял вопрос о святительских судах и злоупотреб­лениях архиереев и членов суда.

«И того ради Святителем подобает по священным правилом, кое- муждо в своей области, всех Святителей, святых монастырей архиман­дритов и игуменов и игумений, и весь священнический и иноческий чин, и вся православныя Церковныя причты, духовне и телесне ведати о всем по Бозе, и пещися ими, и пользовати, иучити о всех полезных, яко сущим Святителем, а не истязати от них, ни пиров, ни даров, ниже которых излишних почестей, или иное что замышляти кроме священных правил, паче же уставленых уроков, да и по книгам и по грамотам прежним, в митрополии и во архиепископиях, ничтоже претворяюще, да по тем же правилом всем Святителем, коемуждо в своем пределе, духовных па­стырей, архимандритов и игуменов и игумений, их сестер, и строите­лей, и весь священнический и иноческий чин, во всех духовных делех, самем Святителем судити, с великим истязанием и обыском, соборне по свя­щенным правилом, да непорочен будет чин Святительский»1.

Однако знакомство с нестроениями в церкви, какими они рисуют­ся на основании вопросов Царя Ивана Васильевича, заставляет задать вопрос: почему описанное не было замечено церковными иерархами и стало предметом рассмотрения только после вмешательства царя? Это особенно удивительно, если принять во внимание, что описанное в вопросах было очевидно. Оно присутствовало на устах людей и даже проникло в царские покои в виде непристойных рассказов о распущен­ности и пресыщенности иноческой жизни. Создается впечатление, что недостойное поведение священства и вопиющая практика постоянных подношений и взяток как внутри церкви, так и со стороны самих цер­ковных людей волновали царя и светских лиц больше, чем духовных иерархов. Судя по всему, епископат если и не был заинтересован в по­добных злоупотреблениях клира и монашества, то до Стоглава всяче­ски отказывался реагировать на бурные возмущения паствы действи­ями духовных отцов. В данном отношении показательна история стри­гольников. В своем обращении к возмущенным горожанам митрополит Фотий грозно напоминал недовольным, основу которых между тем со- [68]

ставлял местный нобилитет, отстаивавший свое право на участие в рег­ламентации церковной жизни, о месте мирянина в церкви: «понеже мирянин не имееть никаковаго сана священническаго, но пребывает под послушанием церковных правил, овча сущи словесна»1.

Создается впечатление, что злоупотребления продолжали суще­ствовать во многом благодаря митрополичьей системе управления, которая в условиях господства Орды, на авторитет которой опирался митрополит, заручавшийся поддержкой ханов, во многом заимствовала культуру управления ордынцев. Примеры этого обнаруживаются уже в годы правления первых митрополитов эпохи ордынского господства.

Именно таким видится суд митрополита Кирилла над новгород­ским епископом Далматом, что, правда, не нашло поддержки в кругу епископата[69][70]. Аналогично наказание епископа Игнатия, продемонстри­ровавшее способность митрополита пренебрегать мнением церковно­го собора и обнаружившее бессилие княжеской власти при решении церковных вопросов в условиях ордынского патронажа над церковью[71].

Создается впечатление, что культура высшего церковного управления на Руси впитала в себя дух восточного деспотизма, а унаследованные ею от Орды культурно-правовые нормы и привилегии продолжали ис­пользоваться церковью вплоть до конца XVI - начала XVII вв.1, что род­нило среду высшего духовенства с системой административного управ­ления в Московском государстве[72][73].

Правда, при оценке влияния управленческой культуры Орды на русские церковные элиты стало бы большой ошибкой приписывать появление феномена коррупции и иных злоупотреблений в матери­альной и административно-канонической плоскостях исключительно монгольскому влиянию. Затрагиваемые нестроения в древнерусской церкви (поборы, симония, неправый суд и т. д.) дали о себе знать уже в первые полтора века русского христианства и бурно процвели в сере­дине и во второй половине XII в.[74] Тогда подобное объяснялось не только нравами византийского духовенства, но и динамичными изменениями внутри самой русской церкви, переживавшей процесс усиления власти епископата в условиях активно феодализирующегося общества и роста

автономии ряда княжений. Собственно, и события 1273 г., ознаменован­ные созывом во Владимире архиерейского собора, никак не были свя­заны с ордынцами. Открытый тогда в великокняжеской столице съезд епископов был призван осудить своевольного новгородского архиерея Далмата. Митрополит Кирилл, ссылаясь на некие слухи1, что само по себе уже являлось грубейшим нарушением процессуальных норм цер­ковного суда[75][76], обвинял архипастыря в принятии тем платы с подчи­ненного духовенства. Она взималась за рукоположения. Помимо этого Кирилл уличал собрата по апостольской благодати в иных злоупотре­блениях, и в первую очередь в превышении святительских прав[77].

Скорее всего, произошедшее стало результатом целого клубка проб­лем и интриг. Даже при том, что участников собора отделял от времени вторжения монголов на Русь более чем 36-летний срок (жизнь целого поколения), поднятые во Владимире проблемы во многом отражали ре­алии и нестроения, получившие свою жизнь не при монголах, а в преж­нюю эпоху. Вторжение Степной империи на Русь и установление здесь ордынского господства никакого отношения к зарождению этих поро­ков не имели. Орда лишь радикально изменила «правила игры». Бла­годаря покровительству ханов высшая церковная иерархия на Северо- Востоке Руси получила невиданную свободу в самоуправлении, была надолго выведена из-под масштабного контроля княжеской власти и го­родских элит. Все эти силы, прежде сдерживавшие аппетиты и запросы кафедральных архиереев множеством мер (от выдачи уставных грамот[78]

до выбора епископов1 и недопуска архиереев на территорию княже­ских монастырей[79][80]), теперь оказались неспособными каким-либо обра­зом принципиально влиять на епископат. Благодаря ханским ярлыкам утратило независимость своего мнения монашество[81]. Всё перечислен­ное привело к возникновению едва ли не полной административной и политической автономии корпуса епископов на Северо-Востоке Руси. В Южной Руси, находившейся под контролем и даже прямым управле­нием Ногая, положение архиереев оказалось иным.

Что же касается митрополитов, то под защитой ханских ярлыков они стали недоступны для какой бы то ни было критики. Если же таковая и возникала, то, как это показала история суда над митрополитом Петром, едва ли могла получить разрешение в форме вынесения строгих реше­ний на основе канонов. Личность, а еще более сам образ этого русского первоиерарха, ставшего первым киевским митрополитом, переселившим­ся в Москву, в значительной мере является одной из ключевых в исто­рии становления московской государственности[82]. И всё же, невзирая на личное благочестие и добрый нрав - качества, крайне редко совмещав­шиеся с архипастырским служением, - Петр оказался обвиненным в том, что принял митрополий сан в обмен на преподнесенные патриарху дары. Очевидно, что произошедшее стало результатом межкняжеской интри­ги из-за Владимирского стола и нелицеприятных внутрицерковных

споров вокруг митрополичьей кафедры. Обвинителем выступил твер­ской епископ Андрей. Однако так успешно начатое дело завершилось не в пользу Андрея. Правдоискатель не смог получить всестороннюю поддержку со стороны церковных иерархов и духовенства1. Единствен­ной опорой «храбреца» оставался союзный ему князь. Всё указывает на то, что дарованная епископату широкая свобода действий в условиях изменения источников материального пополнения церковной казны принесла плоды, горечь которых было легче всего списать на монголов.

Можно уверенно говорить о том, что в период монгольского го­сподства произошло укрепление власти епископата, что привело к фор­мированию крайне жесткой системы внутрицерковных отношений, как в системе управления, так и межличностных отношений, не позволяв­ших клирикам и даже представителям княжеской власти долгое время поднимать в церковной среде острые вопросы внутрицерковной жиз­ни. Даже привлечение князя к участию в суде 1311 г. над митрополитом Петром, обвиненным в подкупе патриарха, не столько свидетельствует о существовании между князем и церковными иерархами паритетных отношений, сколько указывает на автономное существование высшей церковной иерархии, оставлявшей за собой право обращаться к князю только в исключительных случаях. Впрочем, как заметил А. В. Карташев, [83]

история бедствия Петра и совершенного в отношении него суда темна1. Суд над митрополитом Петром по своей сути был попыткой политической расправы, во многом отражавшей не столько проблему покупки высших церковных постов (в чем обвинял митрополита епископ тверской Андрей), сколько присутствие церковно-политических противоречий между раз­личными регионами большой Руси. С одной стороны, этот конфликт обна­руживается между епископами Северо-Восточной Руси и архипастырями южных и юго-западных русских епархий и, с другой, между Михаилом Ярославичем Тверским и Юрием Даниловичем Московским[84][85]. Высокой степени автономии епископата в условиях монгольского господства могло способствовать и то, что значительную часть средств архиерей уже получал не от князей, а от духовенства[86]. Правда, здесь возникала иная проблема: неизвестно, какими критериями руководствовались иерархи при установлении многочисленных выплат, впечатляющих как разно­образием поводов, по которым священники, храмы и монастыри были обязаны платить архиереям, так и размером этих подношений[87].

Угасание, а вскоре и падение Византии в условиях ослабления влия­ния Орды, на авторитет которой нередко опиралась высшая церковная иерархия Руси, лишь ускорили протекавшие изменения. Теперь еписко­пат был обязан считаться с правами московского князя, которому как истинному преемнику Византии в деле защиты православной веры и Орды на поприще распространения своей власти над новыми землями принадлежала власть рассматривать вопросы церковной жизни и при­

нимать решения в области церковно-административного устройства и церковного суда. Медленно и поэтапно великокняжеский и царский суд в Москве приобретал значение высшей апелляционной инстанции, авторитет которой на начальном этапе во многом зиждился не столько на канонических нормах Византийского мира, сколько на фактическом положении дел в Московском государстве. Княжеская власть стала рассматриваться в качестве силы, охраняющей основы веры и канони­ческого устройства православной церкви. Именно этим в ряде случа­ев можно объяснить всплеск церковных споров на территориях Руси, а потом и в Московском великом княжестве в XIV-XVI вв. Конфликты отмеченного времени приобрели известную эмоциональность, публич­ность, открытость, что существенно отличало каноническую ситуацию XIV-XVI вв. от предшествующей этим столетиям эпохи, когда о полно­ценной соборной жизни внутри церкви не могло быть и речи1. Теперь же в церковной среде и в кругу образованной и власть имущей части об­щества всё чаще поднимались вопросы о соответствии установившихся на Руси и прежде всего в церковной среде представлений о морали хри­стианским идеалам и каноническим нормам.

В условиях формирования централизованного Московского госу­дарства происходило изменение положения великих князей, всё более присваивавших себе и своему статусу сакральные смыслы и функции. Всё это в конце концов повлияло на статус великокняжеского суда, включив в сферу его интересов вопросы церковной жизни. Впервые со времен Владимира Святославича у правителей Москвы, считавших себя наследниками Орды, появилась возможность заявить о своих правах на царский титул.

Достаточно заметить, что перемены коснулись тональности отно­шений между церковью и великими князьями. Если прежде при обраще- [88]

нии к князю епископат обращался к светскому правителю как «отец» к «сыну», теперь авторы подобных посланий предпочитали иной статус - «богомольцев», что способствовало установлению определенной дис­танции между церковной иерархией и московским великокняжеским престолом. С каждым десятилетием этот тон в отношении митрополитов и всякого церковного чина становился всё строже, настойчивее и требо­вательнее. С каким бы нарочитым внешним почтением обладатели великокняжеской власти ни относились к архипастырям и их древним правам, признавая таковые в области церковного устроения, они на­стойчиво и упорно напоминали иерархам о своих правах на землю и ре­гулирование церковной жизни как о правах, переданных им от их от­цов, закрепленных не менее древними традициями и прецедентами и только на время забытых в силу известных причин. Теперь же всем надлежало вспомнить об этом и вернуть власти то, что когда-то было ею на время передано. Претензии требовали от митрополитов безус­ловного признания нового положения дел.

Отмеченная ситуация в полной мере коснулась и внутрицерков- ных отношений. Несомненно, эти перемены обладали региональным характером, даже если не рассматривать южнорусские епархии и сосре­доточить внимание на архиерейских кафедрах и крупных церковных центрах Северо-Восточной Руси. Неудивительно, что первые внутри- церковные конфликты разразились в Новгороде и Пскове, где влияние местных городских общин и церковных объединений на архиерейскую власть обладало наибольшей силой. Высокий уровень грамотности, глубокая включенность горожан в жизнь своих монастырей и храмов, тесная взаимосвязь экономики иноческих общин и женатого духовен­ства с местными жителями привели если не к ослаблению архиерей­ской власти в городах (такой взгляд едва ли был бы верным), то к акти­визации местных элит в жизни церкви. По сути, горожане Пскова и Нов­города вновь заявили о своих претензиях на паритетные отношения с клиром и кафедрой. Потребность в подобном паритете объяснялась, как это видится, множеством причин.

Единовластие московских (до 1448 г. киевских) митрополитов вну­три самой церковной системы и их неподконтрольность (фактическая неподотчетность) княжеской власти на протяжении почти двух столе­

тий обеспечивались правами, даровавшимися обладателям первосвя­тительской кафедры в эпоху ордынского господства и возникшего в со­знании населения и его элит представления о «древности» и естествен­ности подобного устроения. Такое видение позиции церкви в обществе получало свое закрепление не только в ярлыках и тарханных грамотах, чему посвящен целый пласт исследований, но и в сформировавшихся административно-канонических практиках, а также в многочисленных сомнительных в глазах историков документах. К таковым относятся списки Уставов Владимира Святославича, Ярослава Мудрого и иные до­кументы, выдававшиеся их составителями за древние хартии1. Однако с ослаблением, а в последующем с падением ордынского господства над Русью этот авторитет не столько ослабевал канонически, сколько утра­чивал свою харизму. Это выразилось в том, что действия иерархов, их намерения и слова оказались как под угрозой их игнорирования, так и под пристальным присмотром княжеской власти, которая всё чаще позволяла себе задавать церкви вопросы, о которых прежде не могло быть и речи. Эти вопросы касались регламентации церковных судов, экономических ресурсов, привилегий, земельных владений, принципов занятия церковных должностей и т. д.

Проанализировав церковно-княжеские отношения в XIII-XIV вв., Т. Р. Галимов вполне обоснованно заметил, что за весь период ордын­ского господства великокняжеской власти ни разу не удалось навя­зать церкви кандидатуру своего митрополита, что особенно наглядно проявилось в обстоятельствах смерти любимца Дмитрия Ивановича Донского, нареченного митрополита Митяя, вероятно, убитого своими спутниками на пути в Константинополь[89][90]. О том, насколько было неза­

висимо поведение епископата в эпоху «ига», можно судить по известно­му «Посланию владимирского архиерея к местному князю», адресатом которого являлся сын Александра Ярославича Невского, Андрей. Безот­носительно к тому, кто из владимирских архиереев был действитель­ным автором послания, Иаков или Симе1. Однако крайне сомнительно, чтобы независимость епископов от княжеской власти избавляла цер­ковную жизнь от нестроений.

Молчание источников о внутрицерковных столкновениях, ересях и существенных противоречиях в церковных делах на протяжении вто- [91]

рой половины XIII и первой половины XIV вв. скорее указывает не на эффективность прямого архиерейского управления церковью, а на ла­тентность подобных конфликтов, скупые сообщения о которых порой всё же находили свое отражение в сообщениях агиографических и иных источников. Очень часто упоминаемое историками посмертное слово о ростовском епископе Пахомии1, обстоятельства собора 1273(4) г.[92][93]и суда над митрополитом Петром Киевским (Московским)[94] вполне убедительно демонстрируют, что проблема несправедливых поборов с духовенства и поставлений архиереев на «мзде» существовала. Судя по всему, в церковной среде хорошо осознавали ненормальность такого положения дел. На это указывает лукавое умолчание составителя жи­тия святителя Петра о выдвинутых против иерарха обвинениях. О них сказано вскользь, без пояснений и цитирований. Житие передало лишь смысл обвинений, но не их содержание.

Судя по тому, что в ответ на жалобу епископа Андрея на Русь при­был патриарший легат, выдвинутые против Петра обвинения оказа­лись достаточно убедительными, подкреплены некими фактами и тре­бовали от митрополита объяснений. Для разрешения ситуации состо­ялся суд. Однако, как об этом позволяет заключить Сказание, во время разбирательств в отношении обвиненного митрополита не было пред­принято каких-либо решительных действий. Отсутствовали какие бы то ни было меры и в отношении ревностного обличителя московского митрополита, епископа Андрея, чьи показания в итоге были судом от- вергнуты[95]. Подобное развитие ситуации обязывало судей наказать об­винителя, однако и этого не произошло. Все перечисленные действия

двусмысленны и позволяют заключить, что упреки, прозвучавшие из Твери, скорее всего, оказались справедливыми. Подарки, вероятно, преподносились, а вовлеченные в это стороны наверняка осознавали действительные цели таких донатов. Нельзя исключать еще одно об­стоятельство, побудившее суд уклониться от принятия каких-либо ре­шений. Есть все основания полагать, что участники собранного в Пере­яславле суда в той или иной мере были причастны к произошедшему. Наиболее вероятно, что последнее и предопределило исход дела.

Несмотря на то, что система даров в установлении внутрицерковных связей вступала в противоречие с нормами христианского права, совре­менниками эпохи она воспринималась как нечто естественное. В западно­европейской канонической традиции отмеченная практика в общении епископа и священника называлась «даром любви», а в византийской - «евматикон» и «каноникон»1. Правда, закрепление отмеченной традиции дарений как общеобязательной и узаконенной в условиях Руси произошло всё же, скорее всего, не сразу с утверждением христанства, как об этом пи­сал Е. Е. Голубинский[96][97]. В условиях домонгольской Руси это бы вступило в конфликт с ктиторским характером храмов и нарушило бы каноническую юрисдикцию князей над своим клиром. Наиболее вероятно полное узако­нение затронутых поборов произошло только после 1273 г., когда эти нор­мы были легализованы и утверждены решением Владимирского собора[98].

Всё указывает на то, что проявления несправедливости в церковной среде через взимание с духовенства платы и внутрицерковные дарения, сопровождавшие поставления архиереев и священников, имели широкий

размах и, как это видится, воспринимались как часть повседневности. В ре­зультате в условиях монгольского господства, обеспечивавшего полную и безграничную власть митрополита над клиром, об этой порочной прак­тике предпочитали не говорить, а если и упоминали, то лишь для того, чтобы использовать и без того хорошо известные окружающим факты для дискредитации оппонентов и уничтожения репутации соперников.

С ослаблением, а позже и с падением монгольского господства, как уже отмечалось, не только произошло усиление княжеской власти в сис­теме государственного управления, но и изменилось восприятие древне­русскими элитами, клиром и населением места и роли князя в церкви. Великому князю всё чаще стали присваиваться права, которые прежде принадлежали «басилевсам»1 и «царям ордынским»[99][100]. В это же самое время положение митрополитов и архиереев всё более ослаблялось, а решения церковных властей всё чаще нуждались в одобрении, а порой и в санкции со стороны великих князей. Достаточно заметить, что обвинения новго­родского архиепископа Геннадия в адрес ряда новгородцеви москвичей, обличавших местные церковные власти и архиерея в злоупотреблениях, включая симонию и принятие материальных даров, в итоговых реше­ниях Московского суда, в ряде случаев уже не только приобрели иной смысл, но и утратили остроту своего звучания. Даже в нелицеприятных обвинениях со стороны Иосифа Волоцкого в адрес митрополита Зосимы[101],

обличенного ревностным игуменом в жестком обращении с духовенством и в неограниченных поборах1, все эти вины отступают на второй план перед еретическими заблуждениями первосвятителя, о существовании которых говорить крайне сложно. Создается впечатление, что мораль­ное давление, какое пробовал оказать Геннадий на государя Ивана III, хоть и взбудоражило жизнь московских элит, приведя к переделу влия­ния вокруг великокняжеского стола и митрополичьей кафедры, но так и не сумело стяжать полную поддержку в церковной среде.

Как показали исследования А. И. Алексеева, нерешительность епи­скопата признать явные злоупотребления Зосимы во многом объяс­нялась особенностями канонического права, предполагавшего ответ­ственность не только еретиков, но и тех, кто находился с ними в литур­гическом общении. Таковыми могли быть признаны все архиереи, что, в свою очередь, заставляло тех небезосновательно опасаться «чисток»[102][103]. В описанных условиях великие князья и их суд начинали рассматри­ваться не только в обществе, но и в церковной среде в качестве высшей апелляционной инстанции, открывая возможность озвучивать пробле­мы, о которых прежде предпочитали умалчивать. Подобные тектониче­ские подвижки приводили не столько к росту числа внутрицерковных конфликтов, сколько к тому, что эти конфликты стали приобретать пу­бличный характер, вовлекая в них свидетелей слушаний и поляризуя городские настроения. Таким образом, обостренное восприятие злоупо­треблений в церковной среде, порожденное внутренними поборами

и борьбой за хорошие места служения, во многом оказалось результа­том развития правовых и судебных институтов в Московском государ­стве и установления государственного контроля над церковью. Однако было бы ошибкой объяснять происходящее одними только социально­политическими и каноническими трансформациями.

Описанное положение дел стало возможным благодаря еще одному комплексу причин: рост обычной грамотности городского населения и канонической грамотности церковных, городских и политических элит1, изменение запросов, предъявлявшихся к клиру, и особая ситуация внутри самого духовенства. Рост грамотности, «образование» и доступ­ность книг неминуемо вели к увеличению не только «профессиональ­ных», но и морально-этических требований, предъявлявшихся к ду­ховенству и к архипастырям. Возникавшие запросы, приобретавшие нередко категорическое звучание, вступали в противоречие со сложив­шимися за годы ордынского господства практиками занятия вакантных церковных должностей. Впрочем, здесь необходимо учитывать одно обстоятельство, которое крайне редко принимается исследователями во внимание. Под «образованностью» на Руси в XV-XVII вв. чаще всего следует понимать не комплекс систематических знаний, призванных сформировать особый тип мышления для решения вопросов професси­онального характера, а «начитанность» и способность подражать опре­деленным образцам. Именно поэтому канонические дискуссии этого времени на Руси отличались своей излишней барочной эмоционально­стью, апологетичностью и неспособностью не только строго и логично аргументировать свою позицию (чего не позволяло делать именно это отсутствие образования), но и выслушивать доводы оппонентов. [104]

Зная церковные каноны, русские христиане и их пастыри вместе с тем были лишены того же уровня канонического сознания. Взгляды и требования в области церковного права на Руси обладали не столько каноническим, сколько догматическим и литургическим характером. Именно поэтому в любом нарушении церковных правил или литурги­ческого строя видели угрозу возможности спасения, а поэтому ересь1, которую пробовали идентифицировать с древними ересями раннего христианства. Последнее тоже в полной мере соответствовало духу времени, благодаря чему старина, ее события, идеи и нормы выступали своего рода образцом, на который следовало ориентироваться. Эсхато­логические ожидания XV-XVI вв. лишь еще более разжигали подобное отношение ко всему, что нарушало установления древних отцов. Со вре­менем, в эпоху рождения старообрядчества, эта борьба «за единый аз» приобрела особую остроту. Несомненно, в столь ревностном отноше­нии к «букве» закона усматриваются желание и стремление ревните­лей соблюсти хранимый этой «буквой» дух. И всё же это не только не способствовало миру, но и еще более осложняло внутрицерковную си­туацию. Например, насаждавшаяся в эти десятилетия общежительная форма монашества приводила к появлению крупных монастырских хо­зяйств, возникновению практики принятия в обители больших денеж­ных и иных вкладов, к росту церковного землевладения, к улучшению питания иноков и, наконец, к вовлечению монастырей в бурную эконо­мическую и социальную жизнь городов, лишая чернечество того неот- мирного образа, каким оно обладало прежде, когда опиралось на малые иноческие обители, уставная и внутренняя жизнь которых существен­но разнилась с той, какой жили насельники общежительных монасты­рей. При этом проблемы вокруг монашеской жизни не завершались.

Учреждение и сравнительно быстрое распространение общежи­тельных монастырей на Руси в XV-XVI вв. стали результатом не столько честной конкуренции, которая, например, в условиях церковной жиз- [105]

ни Византии не предполагала унификации монашества и опиралась на многообразие форм иноческой самоорганизации, сколько следствием целого ряда шагов церковной и великокняжеской власти, стремившейся взять иночество под свой контроль, сделав верным орудием церковного управления. С одной стороны, успех общежития стал возможен благо­даря великокняжескому благоволению, каким был отмечен преп. Иосиф Волоцкий. С другой стороны, общежитие виделось крайне выгодным для епископских кафедр, поскольку решало множество проблем, начи­ная от вопросов преодоления монашеской независимости, духовной опорой которой выступало особожительное монашество, и подчинения иноков архиерейским кафедрам, завершая увеличением материальных поступлений в пользу епископской казны со стороны подобных об­щин-поселений, превращавшихся из убогих землянок и строений в от­лаженные хозяйства. Таким образом, материальные выгоды общежития для архиерейских домов оказались самоочевидными для того, чтобы применить весь возможный ресурс архиерейской власти для защиты таковых обителей, как это прослеживается в истории возникновения общежительных монашеских поселений в псковской земле1. Кроме того, унификация монастырской жизни (как и всей церковной жизни) позво­ляла вывести иночество из-под влияния светских ктиторов.

Несомненно, ситуацию осложнял рост числа клириков при уменьше­нии доходности приходов. Такое развитие событий приводило к обостре­нию в среде духовенства конкуренции за занятие и удержание церков­ных должностей на хороших приходах и к появлению в XVI в. наряду со странствующим монашеством большого числа заштатных или не име­ющих прихода клириков. Этот примечательный феномен остается прак­тически не изученным в отечественной историографии и даже незаме­ченным, примером чему может служить исследование П. С. Стефано­вича о древнерусском приходском духовенстве. Автор сумел воссоздать и проанализировать многие стороны приходской жизни в Московском государстве XVI-XVII столетий, но совершенно не заметил существования [106]

феномена священников, оставшихся без приходов1. Впрочем, отчасти вопрос о «бродячих» монахах, монашках и попах применительно к кон­цу XVII - концу XVIII вв. был поднят А. В. Карташевым, сумевшим по­казать степень социальной опасности, какую представлял этот класс церковных лиц для русского общества, государства и церкви, являясь источником слухов, бесчинств, постоянной критики архиереев и госу­даря и служа дурным примером для населения. Достаточно заметить, что в одной только Москве к концу 60-х - началу 70-х годов XVIII столе­тия насчитывалось 257 безместных священников и 11 диаконов[107][108]. Нель­зя исключать того, что в XVI в., судя по вопросам Ивана IV к участникам большого Собора в Москве, ситуация была не лучше.

Правда, опрометчиво видеть источник зла в одном только низшем духовенстве и в его невысокой культуре. Доминирование в пастырском кругу подобных лиц позволяет сформулировать по меньшей мере три основных вопроса. Во-первых, чем можно объяснить привлечение к пас­тырскому служению лиц, общая культура которых и образование (грамот­ность) вызывают недоумение? Во-вторых, как такая огромная масса свя­щенников могла оказаться без приходов и без средств к существованию, принимая во внимание то обстоятельство, что все они были некогда руко­положены к своим церквам? В-третьих, почему подобное «шатание» не за­мечалось сидевшими в Москве митрополитами и патриархами, а в центрах воеводств - правящими архиереями? Всё это дает основание предполо­жить, что причины произошедшего необходимо искать в самом образе жизни архиереев, не снисходивших до уровня решения подобных про­блем. Нельзя исключать и того, что столь «неэффективная кадровая по­литика» в действительности не была такой уж неудачной, принимая во внимание, что в любом случае святительская казна получала взнос, неза­висимо от того, был ли это взнос за рукоположение, годовое отчисление с прихода или получение грамоты при выходе за штат. Несомненно, по духу канонического права всё это противоречило множеству церковных

правил и вступало в конфликт со здравым рассудком и нормами христи­анской морали, а значит, могло возникнуть и существовало только при условии, что данное положение дел несло для заинтересованных лиц свои несомненные выгоды, о которых остается только догадываться.

Что же касается той стены непонимания, какая разделяла, с одной стороны, мирян и пастырей, а с другой, их архиереев, о ней можно су­дить по апостольским поездкам и проповедническим усилиям, какие предпринимал сибирский митрополит Игнатий (Римский-Корсаков), искренне не понимавший, что его объезды обширной митрополии, со­провождавшиеся обременением и без того скудного числом и достат­ком населения большими расходами на содержание огромной архие­рейской свиты из числа клириков и архиерейских людей, были невыно­симо тяжелы для местных поселений, разорительны для духовенства и опустошительны для государственной казны1. Есть все основания полагать, что отсутствовало понимание и между приходами и священ­никами. При этом последние нередко, кажется, были так же лишены со­чувствия к своим пасомым, как и их архиереи к своему священству. Во всяком случае, непростые отношения монастырей с крестьянством и получателями ссуд[109][110], что само по себе являлось грубейшим наруше­нием канонического права[111] , указывают на присутствие в отмеченных связях множества проблем, некоторые из которых приобретали уже уровень внутрицерковных споров и конфликтов между духовенством, монашеством и кафедрами и требовали соборного разрешения[112].

Наконец, нельзя не принимать в расчет растущую «доступность» канонических сводов (Кормчих), списки которых с конца XIV в. получи­ли широкое хождение среди монашествующих, а в XV-XVI вв. уже значи­лись в приходских храмах и в домах богатых мирян1. Последнее особен­но интересно, поскольку привело на продолжительное время к утрате епископатом (в глазах городских элит) исключительного положения в праве на доступ и трактовку канонических норм. Такое положение ве­щей позволяло мирянам и духовенству не только лучше узнать нормы церковной жизни, но и познакомиться с кругом своих прав и обязанно­стей. Более того, открывшееся знание предоставляло всем обиженным церковными людьми и епископатом возможность вступить в борьбу не только с несправедливостью, злоупотреблениями, поборами, но и с тем, что всё это порождает. Обозначившиеся перемены нашли свое выраже­ние в отношениях, какие складывались между мирянами, духовенством и монашеством, а также между всеми ними и местными архиереями. Хорошее знание канонов горожанами обнаруживается уже в Древнем Пскове, когда первые мощные всплески недовольства нерадивостью архиереев проявились в середине 70-х годов XIV в. в Новгороде и в Пско­ве. В результате именно в этом городе получила свое распространение ересь «стригольников», обличительный пафос проповеди которых был направлен против симонии, взращенной низкими моральными каче­ствами высшего духовенства[113][114]. Существенно позже, во второй половине XVII в., в эпоху зарождения и первых десятилетий распространения цер­ковного Раскола, рост канонической грамотности и пробужденное ею каноническое сознание привели к возникновению старообрядчества, давление которого на официальные структуры православной церкви прекратилось только с революционными событиями 1917 г.

Впрочем, всё перечисленное хоть отчасти и помогает понять, по­чему в XV-XVI вв. проблемы симонии и различных злоупотреблений, отождествляемых с коррупцией, от вымогательства до получения эле­ментарных удовольствий в виде вкусной еды или иных благ жизни, приобрели особую остроту и стали предметом публичного обсуждения, однако не объясняет причины того, почему эти пороки оказались та­кими жизнестойкими. Последнее обстоятельство особенно болезненно, если принять во внимание, что в церковной и мирской среде русского средневековья религиозность являлась доминантой сознания, а ее цен­ности не предполагали примирительного отношения к подобным про­явлениям греховности.

Как уже было отмечено, сведение объяснений причин возникно­вения и устойчивого существования коррупционных действий внутри церковных институтов к проблеме несовершенства и слабости «чело­веческой природы» не только не разрешает проблему, но и заводит лю­бые объяснения в тупик. Описанный «морализаторский» подход хоть отчасти и справедлив, но не способен открыть завесу тайны того, поче­му эти низменные пороки вполне комфортно существовали рядом с об­разцами высокой святости и чувствовали себя в таких «экстремальных условиях» христианской ревности совершенно безопасно.

Несомненно, процессы, протекавшие внутри церкви, не только были во многом порождены действиями властных элит и государства, но и оказались созвучными духу времени и того общества, из которо­го происходило рекрутирование духовенства. В этом обществе церковь совершала свое служение, и это же общество диктовало правила жизни людей и институтов. К тому же XV-XVI вв. - время становления монар­хии и преобразования Московского княжества в царство. Это грозная эпоха, в ходе которой наблюдался процесс формализации права и рабо­ты государственных и церковных институтов, одним из выражений ко­торых стал слой лиц, получивший в дальнейшем название бюрократии. Именно он в значительной мере породит особую культуру межличност­ных взаимоотношений, символом которой станет коррупция.

Прежде ценности «феодального» общества, основу которого состав­ляли выходцы из дружин и боевые товарищи правителя, не исключали возможности подкупов или корыстных подношений, однако избегали

рассмотрения подобных взаимообменов в качестве «сделок». В этом виделось нечто постыдное, поэтому совершённое далеко не всегда оценивалось сторонами в качестве строгого договора. Дары, акт их под­ношения, принятия и вручения взаимного подарка хоть и опирались на материальные запросы сторон, но обладали прежде всего символи­ческими смыслами, в которых стороны совершаемого становились не соучастниками преступления, а лицами, вступавшими в особые личные отношения, связывавшие их узами любви или братства. Взятка и подкуп в условиях формализации институтов низвели подобные соглашения до уровня сделок, лишив участников подобных соглашений и их поступки высоких смыслов, опошлив совершаемое прагматическим расчетом тор­говца и покупателя. Причины происходившего во многом объяснялись культурой наступавшего Раннего Нового времени и тех лиц, которые привлекались к служению в системе управления.

Процессы формирования управленческих элит на Руси XV-XVI вв. во многом напоминали процессы, протекавшие во Франции и еще больше в Англии в эпоху Тюдоров. Однако они продолжились и в последующие столетия, приведя к неоднозначному по своим последствиям обновле­нию элит. Это затронуло не только дворянство, которое еще не имело того значения, какое оно приобрело в России в конце XVIII столетия, но и боярство, а также игуменов и епископат. Нувориши в великокняжеском окружении и на высших церковных должностях обладали сравнитель­но высоким уровнем грамотности и начитанности, позволявшим им как выходцам из «низов» или «худородных» фамилий делать себе карьеру в высших слоях власти. Однако эти «рекруты» привносили в жизнь управ­ленческого слоя государства и церкви не только свои знания и умения, но и постыдные нравы той среды, из которой они призвались к участию в управлении церковью и создаваемым государством. Эта низовая куль­тура оскорбляла родовитых сановников и одновременно еще более раз­вращала среду, в которой служили новые люди. В данном отношении становится совершенно понятно то раздражение, какое испытывали представители знатных родов Московского государства к церковным лицам, многие из которых по своему происхождению не могли быть от­несены к знати. Причиной этих раздражений была склонность низко­родных лиц, достигавших волей князя высших церковных постов, вы­

полнять любую волю государя или влиятельных придворных партий, руководствуясь собственными выгодами. Упомянутые настроения уга­дываются уже в реакции князей и родовитых бояр на суд над князем- иноком Вассианом Патрикеевым. Событие это виделось свидетелям происходившего немыслимым и во многом беспрецедентным.

Суд над Рюриковичем вел митрополит Даниил, происходивший из «простых людей». Всё это произвело на участников событий удруча­ющее впечатление. Особенно возмутительным во время суда был тон первоиерарха, который вел себя в отношении князя-инока предельно властно и даже вызывающе1. Еще более бурную реакцию уже в XVII в. вызвали личность и действия властного патриарха Никона, человека по своему рождению крайне невысокого происхождения. Невзирая на это, он отказывался считаться с высоким родовым и административ­ным статусом лиц, которыми ему надлежало управлять при царском дворе во время отсутствия в Москве царя Алексея Михайловича. Созда­ется впечатление, что всем этим выдвиженцам из низов оказались чуж­ды социальная и христианская эмпатии. Однако подобная ущербность легко возмещалась своими выгодами. С одной стороны, нечувствитель­ность к боли иных позволяла нуворишам делать успешную церковную карьеру, а с другой, наделяло их поступки или даже бездействие, совер­шавшиеся из каких-то корыстных намерений или иных интересов, су­ливших выгоды, предельной жестокостью. Примером подобного могут служить обстоятельства преследований Максима Грека и его перепи- [115]

ска с иерархами, прежде всего с Макарием, милость которого к Максиму пробудила в книжнике излияние чувств1.

Не стремясь каким-либо образом идеализировать каноническую и правовую ситуацию в западнорусских землях и в Греции, всё же прихо­дится признать, что оказавшиеся в Московской Руси Максим Грек, а поз­же и иные приглашавшиеся в новую столицу нарождавшейся православ­ной державы интеллектуалы, нередко обладавшие саном и находившие­ся прежде в иной православной канонической юрисдикции, на каком-то этапе начинали испытывать шок и непонимание от того, что происходило вокруг них или с ними. Это случалось тогда, когда они оказывались залож­никами той удивительной жестокости, на какую были способны не только государство, но и церковь в лице возглавлявших ее иерархов[116][117]. Проявление столь очевидных злоупотреблений духовной судебной властью в отноше­

нии невиновного и отсутствие сожалений со стороны первосвятителей позволяют поднять вопрос не только о моральной, но и о психологической стороне проблемы. С определенной осторожностью можно говорить о том, что вся история посланий и прошений Максима Грека к русским иерар­хам указывает не только на неспособность епископата и его окружения к состраданию, но и на нечто большее, на явление, которое допустимо отождествить с эмоциониальной деформацией личности1. Именно это, [118]

скорее всего, позволяло русским первоиерархам быть убежденными в собственной правоте, не испытывать чувства вины за совершённое и не обременять свои мысли и переживания образами жертв их действий. Нельзя исключать, что именно эти трансформации позволяли первосвя­тителям с таким же успехом проявлять предельную прагматичность при принятии решений, имевших сомнительный канонический характер, как, например, установление запрещенных церковными правилами вы­плат, совершение личных судов без обязательного соблюдения свято­отеческих процедур и т. д.

Примечательно, что система митрополичьего и епископского управ­ления на Руси в XV-XVI вв. во многом копировала и повторяла культуру московского двора, воеводских хозяйств, а несколько позже - приказов, со свойственными всей этой системе злоупотреблениями, неправым су­дом, неподсудностью должностных лиц, нарушавших существовавшие нормы и Указы, подарками, содержаниями, подношениями и т. д. Эти вы­платы шли как от церковных лиц, так и от мирян, обеспечивая содержа­ние не только церквей, монастырей, но и многочисленного духовенства.

Невозможно не принять во внимание и иные обстоятельства, способ­ствовавшие росту внутрицерковных злоупотреблений. Например, система приходов и епископских кафедр по своей структуре, организации и иным

признакам если не во всём, то во многом напоминала систему кормлений, которая активно использовалась государством при распределении раз­личных должностей. Именно эта система, при всех ее преимуществах перед прежними раннефеодальными институтами, в значительной мере поощ­ряла самоуправство, поборы и иные злоупотребления тех, кому посчаст­ливилось получить хорошее место. Особенно остро в церковной среде эта проблема касалась епархиальных архиереев и митрополитов. Обладание кафедрой предоставляло занимавшему ее лицу почти неограниченную власть над собственным духовенством, клиром и огромным штатом цер­ковных людей, чиновников и слуг, а право совершения святительско­го суда открывало ресурсы неограниченной власти архипастырей над окружающими. Невозможность клирикам жаловаться на своих архиере­ев государю практически выводила святителей по этим вопросам из-под контроля власти. Впрочем, не меньше проблем возникало и при занятии хороших священнических должностей и при получении игуменства.

Нечто подобное происходило и в монастырских хозяйствах, в ко­торых обители в лице игуменов и экономов получали неограниченные права над собственными крестьянами и слугами. Невозможность обжа­ловать чью-либо несправедливость толкала последних либо к ее при­нятию, либо к бегству, либо к шагам, призванным договориться с долж­ностными лицами монастырей.

Немало способствовало злоупотреблениям выполнение монастырями не свойственных им прежде функций: размещение в своих стенах преступ­ников, обслуживание нужд епископских дворов, организация больших хо­зяйств, ведение торговых операций, ростовщичество и др. Всё перечислен­ное неминуемо вводило церковных лиц в круг отношений, каноническая сторона которых вступала в противоречие с нормами церковных правил. Это же, в свою очередь, становилось благоприятной почвой для различно­го рода злоупотреблений со стороны надзорных лиц епископского двора.

Дурную роль играл и количественный рост духовенства, что спо­собствовало не только усилению конкуренции в этой среде, но и паде­нию нравственного уровня священства, не обременявшего себя в поиске средств к пропитанию нормами христианского благочестия и морали.

Принимая во внимание всё перечисленное, можно заключить, что каноническо-правовые нарушения церковной жизни XV-XVI вв., которые

с позиции наших дней можно назвать «коррупцией», стали закономер­ным результатом социальных, политических, религиозных и нравствен­но-мировоззренческих процессов, протекавших на Руси. Рост церковных институтов, укрепление института епископата и увеличение числа ду­ховенства приводили не только к усложнению внутрицерковных отно­шений, но и к обострению противоречий внутри церковного организма. Всё это протекало в условиях сравнительно низкого культурного уровня духовенства и монашества и крайне неразвитого канонического созна­ния духовенства. Последнее обстоятельство существенно осложняло на­саждение норм канонического права внутри церковного клира, всё чаще предпочитавшего решать свои проблемы без оглядки на нормы христи­анской морали. В немалой мере формированию коррупционных связей способствовали нравы епископата, рассматривавшего свои епархии, монастыри, храмы своих округов в качестве источников кормления. Не­подсудность епископской власти и фактическая неподконтрольность ар­хиереев местным элитам только усугубляли проблему. В определенном смысле церковь усваивала нравы, характерные для формирующегося и разрастающегося в этот период слоя дворянства, рекрутировавшегося из незнатного населения. Невзирая на несомненные способности и высо­кий уровень начитанности, русский епископат не имел систематического образования. В условиях, когда значительная часть архиереев была пред­ставлена выходцами из «незнатных слоев», для которых не были харак­терны понятия боярской чести, злоупотребления архиереев во многом отражали пороки, привносившиеся из низовой культуры города. Корруп­ционные связи и злоупотребления порой оказывались результатом нрав­ственных и психологических деформаций, происходивших с представи­телями высших церковных кругов, прежде всего с епископатом. В свою очередь, эти искажения проникали в систему отношений монашествую­щих, которые всё чаще призывались к выполнению функций, не харак­терных для иноческого подвига: к торговле, ведению большой хозяйст­венной деятельности, выполнению пенитенциарных обязанностей и т. д. Всё это подпитывало коррупционные процессы в церкви, превращая их в привычный ход жизни, который в некоторых своих проявлениях, как, например, подношения от духовенства, на каких-то этапах стал рассма­триваться в качестве нормы или обычая.

<< | >>
Источник: Оспенников, Ю. В., Гайденко, П. И.. Формы коррупции и противодействие им в Московском государ­стве XV-XVI вв. : монография / Ю. В. Оспенников : Введение, Глава II, Заключение; П. И. Гайденко : Глава I. - Самара : Научно-технический центр,2020. - 178 с.. 2020

Еще по теме § 2. Социальные и культурные истоки коррупции:

  1. § 3. Сопутствующие элементы теоретической модели взаимосвязи нормы права, правоотношения и юридического факта
  2. § 1.2. Становление и формирование законодательства, регулирующего доступ к государственной службе в России и других государствах
  3. Функции правовой культуры
  4. БИБЛИОГРАФИЯ
  5. Список использованной литературы и нормативных правовых актов
  6. Глава 7. Основные этапы развития государственности, законодательства и правосудия в эпоху Древней Руси Образование и развитие Древнерусского государства (IX—XII века)
  7. Содержание
  8. Введение
  9. § 2. Социальные и культурные истоки коррупции
  10. Список источников и литературы
- Авторское право РФ - Аграрное право РФ - Адвокатура России - Административное право РФ - Административный процесс РФ - Арбитражный процесс РФ - Банковское право РФ - Вещное право РФ - Гражданский процесс России - Гражданское право РФ - Договорное право РФ - Жилищное право РФ - Земельное право РФ - Избирательное право РФ - Инвестиционное право РФ - Информационное право РФ - Исполнительное производство РФ - История государства и права РФ - Конкурсное право РФ - Конституционное право РФ - Муниципальное право РФ - Оперативно-розыскная деятельность в РФ - Право социального обеспечения РФ - Правоохранительные органы РФ - Предпринимательское право России - Природоресурсное право РФ - Семейное право РФ - Таможенное право России - Теория и история государства и права - Трудовое право РФ - Уголовно-исполнительное право РФ - Уголовное право РФ - Уголовный процесс России - Финансовое право России - Экологическое право России -