<<
>>

§ 26. ШЛИССЕЛЬБУРЖЦЫ В ТРУБЕЦКОМ БАСТИОНЕ

Узников Шлиссельбурга перевозили в Петропавловскую крепость на пароходе по Ладожскому озеру и по Неве. Так, вый­дя из ворот одной крепости, они доставлялись к воротам другой. В. Фигнер вспоминала об этом: «Сердце сжалось: опять кре­пость!..

Вся в огнях сияет великолепная набережная Невы, ког­да около 10 часов вечера пароход «Полундра» остановился у Петропавловской крепости. Железные решетчатые ворота Трубец- ской куртины Петропавловской крепости мне знакомы. 20 лет назад я выходила отсюда, оставив всякую надежду». Она хоро­шо знала и ту лестницу во второй этаж тюрьмы, по которой ее вел конвой. Ее проводят мимо камеры № 43, в которой она про­вела до суда почти два года. Ее помещают в другом коридоре и в другой камере. Конечно, тюремные камеры не изменились за 20 лет, как не изменилась и тюрьма в крепости, но вместо керо­синовой лампы теперь, после самосожжения Марии Ветровой в 1897 году, было введено электрическое освещение.

Вспоминал свое прибытие и прибытие товарищей в Петро­павловскую крепость и Новорусский. Их перевезли на двух па­роходиках по четыре человека на каждом в сопровождении 18 жандармов и выгрузили у ворот крепости. Здесь на обширной гранитной площадке конвой Шлиссельбургской крепости передал их конвою Петропавловской крепости. Эти новоприбывшие были старыми «знакомцами» крепости. Из них трое (Морозов, Фро­ленко и Попов) были узниками не только Трубецкого бастиона, но и страшного Алексеевского равелина. Пятеро остальных (Ло­патин, Лукашевич, Антонов, Новорусский, Иванов) были заклю­ченными Трубецкого бастиона. Новорусский вспоминал в своих записках, как восемь узников Шлиссельбурга «двинулись в свою

новую печальной памяти квартиру»... «ужасная Петропавловка» не произвела теперь впечатления на него и его товарищей, как «на новичков». «В общем она имела тот же удручающий вид, что и 20 лет назад, хотя кое-что было подремонтировано и под­крашено.

Но на нас эта внешность уже совсем не действовала. Даже унылый перезвон курантов на колокольне, отбивающий каждую четверть часа похоронный марш всякому новичку, ока­зывающемуся во власти этой музыки, для нас, по крайней мере для меня лично, звучал игривою мелодиек». И эта мелодия еже­часно внедряла прочную уверенность в торжестве начал свободы и жизни» *.

О первых часах вторичного пребывания в Трубецком бастио­не рассказала лишь Фигнер. Возвращение на старые, но совсем не родные места было неприятно. Почти сейчас же к ней зашел в камеру кто-то из чинов тюремной администрации. Он повел себя не совсем обычно, с каким-то налетом гостеприимного хозяина; рекомендовал ей новое жилище, говоря: «У нас вам будет хо­рошо. Не то, что прежде; электричество и все удобства...», и ука­зывал на лампу и на ватер-клозет без крышки (крышки были сняты для того, чтобы помешать заключенным стучать ими при коллективных протестах). Этот один из хозяев тюрьмы забра­сывал заключенную, пробывшую 21 год в Шлиссельбургской крепости, расспросами. Но когда он разошелся до того, что бесце­ремонно уселся на койку рядом с Фигнер, подобрав одну ногу под себя, она не выдержала и гневно потребовала, чтобы он ушел.

Пребывание бывших шлиссельбуржцев в Трубецком ба­стионе Петропавловской крепости было на этот раз непродолжи­тельным [134][135]. Они провели здесь следующее время:

Фигнер с 19 сентября 1904 г. по 14 октября 1904 г.

Морозов » 28 октября 1905 г. » 8 ноября 1905 г.

Фроленко >28 » 1905 » » 12 ноября 1905 г.

Лопатин с 28 октября 1905 г. по 8 ноября 1905 г.
Новорусский » 28 » 1905 » » 22 ноября 1905 г.
Попов М. >28 » 1905 » > 15 ноября 1905 г.
Лукашевич >28 » 1905 » » 19 ноября 1905 г.
Антонов » 28 » 1905 > > 6 декабря 1905 г.
Иванов С. » 28 » 1905 » » 12 ноября 1905 г.

С самого начала помещение бывших заключенных Шлиссель­бургской крепости в Трубецкой бастион рассматривалось как временное, до отправки этих бывших каторжан на поселение в качестве ссыльнопоселенцев.

Такая судьба постигла освобожден­ную в 1904 году Веру Фиг­нер. Через 15 дней она была препровождена в архангель­скую ссылку. Для восьми ее товарищей, освобожденных из Шлиссельбургской крепо­сти 28 октября 1905 г., на­раставшее революционное движение заставило прави­тельство отказаться от уже намеченной ссылки в Си­бирь. В это время разверну­лась стачка на железнодо­рожных путях, и не было возможности препроводить шлиссельбуржцев в Сибирь. Было решено отпустить их к родным, а в одном случае даже и к постороннему лицу на поруки под гласный над­зор полиции. Освобождение из Трубецкого бастиона того или другого узника произо­шло в сроки от 9 до 25 дней, в зависимости от прибытия за ними их родственников

Рис. 14. Грифельная доска, на которой 8 человек, освобожденных из Шлиссельбургской крепости 28 октября 1905 г., оставили свои автографы.

Из Музея Революции СССР.

или знакомых.

Мне кажется, интересно выяснить, как протекли для этих заключенных дни их пребывания в Петропавловской крепости. В этих целях я ознакомился с личными архивными делами де­партамента полиции о каждом из этих заключенных.

Все эти дела носят на себе следы их давнего пребывания в архиве. Каждое начинается с года осуждения того или другого заключенного, с его биографии, составленной чинами царской

охранки, и с приговора суда почти всегда к смертной казни, за­мененной пожизненным или долгосрочным заключением в Петро­павловской крепости, в Алексеевском равелине и в Шлиссельбург­ской крепости. Ни в одном из этих дел нет просьб самих осуж­денных об их помиловании, о сокращении срока их пребывания в Шлиссельбургской крепости, но много таких прошений нахо­дится в делах от имени матерей осужденных. Результат их по­дачи, за одним или двумя исключениями, был всегда один и тот же: «всемилостивейший» государь император всегда отвечал от­казом на обращенные к нему всеподданнейшие мольбы матерей о милости к их детям.

В рассмотренных мною архивных делах о названных узни­ках Петропавловской крепости просьбы матерей были обращены сначала к Александру III, а затем к Николаю II. Императоры, отец и сын, продолжали упорно вести одну и ту же политику, отказывая матерям в смягчении участи их детей на протяжении двух десятков лет. Но отказы не сокрушали энергию матерей. С упорной настойчивостью они писали просьбы, напрасно ука­зывая на свою глубокую старость, на свою близкую смерть. Не­многим из просительниц выпало счастье увидеть своих детей, освобожденных из Шлиссельбургской крепости революцией 1905 года.

Как много было таких прошений от матерей к царю, дети которых были осуждены на смерть и каторгу! Когда я перечиты­вал эти просьбы, невольно вспоминались строки Некрасова:

Один я в мире подсмотрел Святые, искренние слезы — То слезы бедных матерей! Им не забыть своих детей. Погибших на кровавой ниве, Как не поднять плакучей иве Своих поникнувших ветвей...

До какой степени были настойчивы эти просьбы матерей, видно, например, из дела М. Р. Попова. Он был осужден Киев­ским военно-окружным судом 26 июня 1880 г. В июле 1883 года его мать, не зная, где он находится, подает прошение с просьбой указать ей место нахождения сына. В том же году и месяце она подает просьбу царю о смягчении участи ее сына. Получив ре­шительный отказ от Александра III, она 11 декабря 1894 г. по­дает просьбу его преемнику и снова получает отказ. В мае 1896 года новая просьба и новый отказ. Вскоре опять просьба и опять отказ. В 1900 году 18 апреля — пятое по счету «всепод­даннейшее» прошение и пятый по счету отказ. В 1903 году 27 декабря — шестое прошение, адресованное на этот раз в ми­

нистерство внутренних дел. В 1904 году опять—прошение царю. И в том же году 29 декабря прошение к министру внут­ренних дел. Отказы не колеблют энергии матери, и 8 января 1905 г. она вновь требует от министерства внутренних дел осво­бождения ее сына. Получив отказ, она 6 апреля 1905 г. опять обращается к царю. Только революция 1905 г.

вернула старухе- матери ее состарившегося в тюрьме сына.

Изученные мною архивные дела шлиссельбуржцев, освобож­денных в 1904 и 1905 годах, содержат немного сведений об их пребывании после Шлиссельбурга в Трубецком бастионе. Одна­ко ни одно из этих дел не заканчивается годом их освобождения из Трубецкого бастиона. В каждом из этих дел департамент по­лиции собирал материалы об освобожденных узниках вплоть до их смерти или до последнего дня царизма, если этим старым революционерам выпало счастье дожить до свержения царизма и победы Октябрьской революции.

Первою узницей Шлиссельбурга, переведенной через 20 лет снова в Петропавловскую крепость, как указано выше, была Фигнер *. Хотя одновременно с нею были также освобождены из Шлиссельбургской крепости Ашенбреннер и Иванов Василий^ но их обоих переместили из Шлиссельбургской крепости не в Тру­бецкой бастион, как Фигнер, а в Дом предварительного заклю­чения.

Из третьего тома «Истории царской тюрьмы» нам уже изве­стна твердая решимость В. Н. Фигнер в условиях крепостных стен вести упорную борьбу в защиту интересов всех заключен­ных и высоко держать знамя революционной этики. Перед исте­чением срока заключения Фигнер, Ашенбреннера и Иванова в Шлиссельбурге комендант крепости давал характеристику каж­дого из них. Отнесясь хотя и сдержанно, но положительно к оценке поведения Ашенбреннера и Иванова, комендант писал о Фигнер, числившейся под № 11, следующее: «Что же касается арестантки № 11, то я этого не скажу, и хотя за время моего управления крепостью вела себя одобрительно, но постоянно вид­но было во всех поступках арестантов, нарушавших тюремные

1 Сведения о В. Н. Фигнер помещены в архивных делах:

а) ЦГИА в Москве. Департамент полиции, 5 делопроизводство, 1884, № 5288-а, ч. 7, «О 14 лицах, осужденных приговором С.-Петербургского военного суда от 28 сентября 1884 г. О Вере Николаевне Фигнер разве­денной жене Филипповой»;

б) ЦГИА в Москве. Департамент полиции, 7 делопроизводство, 1904, № 6, т. 2, ч.

3, «По пересылке писем и прошений содержащихся в С.-Пе­тербургской крепости»;

в) ЦГИА в Москве. Департамент полиции, 7 делопроизводство, 1915, № 655, «О лишенной всех прав состояния Вере Николаевне Фигнер».

правила, ее влияние, так что рекомендовать ее безвредным липом, по совести, не могу. В этом меня убеждает еще и то, что № 11 мечтает об общественной деятельности, а не о покое, что неодно­кратно высказывала при свиданиях и разговоре с княжной Дон­дуковой-Корсаковой» ’.

В цитированном мною архивном деле начальник шлиссель­бургского жандармского управления еще 13 января 1898 г. отме­чал гнев Фигнер, когда стало известным освобождение заклю­ченного Оржиха вследствие его просьбы к царю о помиловании. Она громко негодовала, называя Оржиха изменником.

Для нас представляет большой интерес упоминание о мечтах Фигнер об ее общественной работе после освобождения из крепо­сти. Проведав об этих мечтах, жандарм считал своим долгом пре­дупредить об этом свое высшее начальство в лице департамента полиции. Впрочем, это учреждение независимо от всяких преду­преждений постоянно вело гласный и негласный надзор за теми, кто побывал в его лапах. Фигнер же пришлось еще раз побы­вать в царской тюрьме за два года до свержения царизма, ког­да в 1915 году она была арестована при возвращении из-за границы, где занималась политической деятельностью. Оправда­лись предупреждения жандармов, что Фигнер «не безвредное лицо» для царизма.

Возвратимся ко дням пребывания Фигнер в Трубецком бас­тионе. Комендант крепости отметил ее прибытие в бастион вече­ром 19 сентября 1904 г. На следующий же день он довел об этом, как того требовал закон, до сведения царя, военного министра, департамента полиции.

Из архивного дела можно видеть, какую реакцию вызвало у ее родных прибытие Веры Николаевны Фигнер в Петербург. Три ее сестры с мужьями, два брата, один из которых с женой, двоюродная сестра обратились с просьбой в департамент полиции о разрешении им свиданий с ней. Бездушная тюремная админи­страция ответила, что свидание может быть только в назначен­ные для этого дни недели. День же свидания в крепости должен был наступить лишь на четвертые сутки. Фигнер проводила эти дни в томительном ожидании. Она старалсь отвлечься углубле­нием в чтение книги из тюремной библиотеки. Наконец, на четвертые сутки в час дня ее повели на свидание, и с новой силой вспыхнуло волнение.

Заключенная увидела перед собой брата, солидного муж­чину, которого помнила румяным безбородым юношей. Увидела

1См. ЦГИА в Москве. Департамент полиции, 5 делопроизводство, 1884, № 5288-а, ч. 7 (л. 95, оборот).

трех полных солидных дам, матерей семейств, своих сестер, ко­торых помнила нежными, молодыми девушками. Позднее, вспо­миная этот момент встречи, она сравнивала себя с безумной старухой из романа Диккенса в подвенечном платье, обратив­шемся в лохмотья, с той старухой, которая сошла с ума молодой девушкой, узнав перед самым венчанием о вероломной измене жениха, и для которой часы жизни как будто остановились. Фиг­нер добавляет, что часы в ее жизни остановились 20 лет назад, и она жила «в безумной иллюзии, что часы жизни все показы­вают полдень».

Когда Фигнер увидела перед собой своих братьев и сестер, она старалась найти в их липах черточки, знакомые ей за 20 лет перед гем. Она вспоминала минуты первого с ними свидания: «Брат усадил меня перед собой. Он взял мои руки в свои руки. Он держал их так все время.

Боясь пошевелиться, я старалась смотреть только на него: он меньше изменился, и я искала, хотела найти прежнего румя­ного, безбородого Петю. Брошенный в измененное чужое, во что бы то ни стало надо было найти знакомое, близкое. Мало- помалу, сквозь густой флер настоящего, проступали нежные очер­тания давно прошедшего. Я начинала узнавать, находить то, чего искала. Казалось, в смутной дали, среди тумана смешения, хаоса и неясности, я нахожу хрупкую веху и силюсь привязать к ней паутинную нить воспоминания, чтобы, протянув на протяжении 20 лет, связать прошлое с теперешним несчастливым для меня часом...» *.

Такова была радость свидания, но она пробивалась сквозь горесть неизжитых и незабываемых чувств бесконечно долгой разлуки.

Представляет интерес письмо М. Р. Попова, написанное им непосредственно после свидания в Трубецком бастионе с родной сестрой и адресованное ей с пометкой «Петропавловская крепость 2 ноября». Вероятно, это единственное письмо от бывшего шлис­сельбуржца из Трубецкого бастиона от 1905 года, сохранившееся до наших дней [136][137]. В этом письме Попов писал: «Переход от тьмы

к свету так подействовал на нас всех, что мы в самом положи­тельном смысле ошеломлены, и никак не соберешь мыслей в по­рядок. Все, что вы говорите мне на свидании, остается у порога сознания, и только, возвратясь в привычную обстановку, все сказанное вступает в область сознания. Впрочем, вы, вероятно, сами замечаете это». Радость свидания испытывали не только узники, но и их посетители.

Указания на переживания родных при этих свиданиях мы нашли в личном деле М. Р. Попова в архиве департамента по­лиции. Здесь имеется прошение его родной сестры Н. Р. Лады­женской разрешить ей присутствовать, как врачу, при свидании с братом их матери, так как существует опасение, что при пре­старелом возрасте матери ее свидание с сыном в крепости «про­изведет страшно сильное впечатление на ее слабый организм» и потребуется оказание ей медицинской помощи.

Знакомясь с подлинными делами архива о бывших шлис­сельбуржцах, мы находим там большое число прошений от их ближайших родных о свидании с ними. Например, в деле Фигнер имеются просьбы о свидании с ней, поступившие от десяти лиц за две недели ее пребывания в крепости. В деле Иванова Сергея за тот же срок — от шести лиц *. В деле Новорусского, пробыв­шего в крепости 25 дней, имеются прошения о свидании с ним от шести лиц, в том числе от бывшей невесты, которой депар­тамент полиции отказал в свидании.

Из дела Лопатина [138][139][140] видно, что за девять дней его пребыва­ния в крепости четыре человека подали просьбы о свидании с ним. Поскольку бывшие шлиссельбуржцы являлись на офи­циальном языке ссыльнопоселенцами, жандармерия не чинила особенно больших препятствий в допущении свиданий, но и не всегда эти просьбы удовлетворялись. Удостоверения степени

родства не требовалось, а нам известен случай, когда литератору Мякотину было отказано в свидании с М. Р. Поповым, а затем, когда во вторичном прошении он назвал себя родственником, свидание состоялось.

Однако администрация строго соблюдала правила разре­шать свидания лишь два раза в неделю *. Это подтвердил в своих воспоминаниях и М. Р. Попов. Его сестра в письме ко мне со­общала, что темой разговоров при этих свиданиях были сооб­щения бытового характера, с одной стороны, а с другой стороны, известия из «бурлившей, кипящей» тогда жизни: «о тюремной ' жизни как Михаил Родионович с нами, так и все его товарищи со своими родными на свиданиях избегали говорить».

В деле департамента полиции о пересылке писем заключен­ных, содержащихся в крепости в 1904 году, мы неожиданно нашли указания на тему разговора при свиданиях в Трубецком бастионе. У сотрудников этого департамента возник вопрос, сле­дует ли пересылать по назначению написанные в Трубецком бас­тионе два письма В. Фигнер: «Содержание этих писем представ­ляет собой описание тех чувств и впечатлений, которые испы­тала заключенная при первых свиданиях с родными в С.-Петер­бургской крепости». По-видимому, причиной такого запроса было не опасение за содержание письма, а самый факт его написания. По крайней мере департамент полиции подчеркивал, что это было первое письмо от Фигнер, поступившее из крепости [141][142].

Кроме расспросов о членах семьи, живых и умерших, о дру­зьях давно минувших лет, была еще и другая тема, особенно интересовавшая «выходцев с того света» — бывших шлиссельбур­жцев,— это известия о политических событиях в родной стране. Это была запретная тема. Однако отказаться от попыток что- либо об этом узнать не было сил. Мы нашли в неопубликован­

ном письме С. Р. Поповой указания на передачу при свиданиях с братом газет, которые он и засовывал за борт тужурки. Однаж­ды, уходя со свидания, он, незаметно для себя, выронил одну из газет, а смотритель подобрал ее и вернул С. Р. Поповой со стро­гим замечанием. В архивном деле Фроленко[143] имеется прямое указание на передачу ему от сестры девяти книг, в том числе журнала «Русское богатство». О передаче одного из текущих но­меров этого журнала Попову вспоминает и его сестра. Вероятно, цензурные строгости в данном случае для вновь прибывших заключенных были несколько поослаблены на том основании, что они не были подследственными.

Конечно, только на этом основании и было допущено небы­валое в летописи Трубецкого бастиона исключение из правила допускать узников на прогулки только в одиночку. Все восемь шлиссельбуржцев, имевшие каждый право на 15-минутную про­гулку на тюремном дворике, заявили просьбу разрешить им гу­лять всем вместе одновременно и, таким образом, продлить про­гулку до двух часов. Разрешение последовало. Материала для разговора теперь было очень много. Они делились между собою тем, что каждый из них слышал от родных на свиданиях.

Кроме необычной прогулки на одиночном дворике сразу восьми заключенных, разыгралась на нем и другая необычная сцена. Бывшие арестанты Ш а Иссельбурга были доставлены в Петропавловскую крепость в арестантской одежде. В качестве ссыльнопоселенцев они имели право на свое платье. Новорусский вспоминал, как в осенний день, в ноябрьскую слякоть, на этом дворике они снимали размеры каждого из них, чтобы родные могли изготовить им по мерке новую одежду, или, как он шут­ливо говорил, «перелицевать» их. Новое платье было изготов­лено, и заключенные предстали друг перед другом преображен­ными. Новорусский писал: «За долгое время сожительства вме­сте мы слишком привыкли к одной и той же внешности друг друга. И теперь эта новая костюмировка, притом у каждого на свой лад, смешила и потешала нас, как настоящий маскарад».

У некоторых из этих новых узников Трубецкого бастиона были в Шлиссельбургской крепости свои особые интересы и не­удовлетворенные запросы. К числу таких заключенных относился Морозов. В стенах Шлиссельбургской крепости он, будущий по­четный член Академии наук СССР, писал свои капитальные

труды. 25 августа 1901 г. по просьбе Морозова одна из его работ была препровождена в департамент полиции для передачи ее для просмотра академику Н. Н. Бекетову. По прибытии в Петропав­ловскую крепость Морозов спешит навести справки о судьбе своей рукописи, и 5 ноября 1905 г. он был извещен, что передан­ное профессору химии Коновалову Д. П. на просмотр его науч­ное сочинение в трех томах еще не возвращено *.

Не известно, кто виноват в промедлении с ответом на вол­новавший Морозова вопрос: виноваты ли здесь рецензенты или жандармерия, или вообще политические условия, диктовавшие более чем сдержанное отношение к бывшему осужденному за преступления против государственной системы царской России? Flo напомним, что после Октябрьской революции развернулась во всю ширь научная деятельность этого узника двух самых страшных государственных крепостей. И он, умирая на 93 году жизни почетным членом Академии наук, задолго перед тем познал великое счастье плодотворно трудиться на благо родной страны.

Десятки лет, проведенные в условиях строгого заточения, не заставили Морозова отказаться от тех свободолюбивых стрем­лений, за которые царизм отнял у него его молодость. Через не­сколько дней после освобождения из крепости тот же царизм снова осудил Морозова как человека, опасного для государствен­ного строя, и снова посадил его в Двинскую крепость, третью по счету в жизни этого «неугомонного» человека.

Возвращаясь к пребыванию шлиссельбуржцев в Трубецком бастионе, отметим, что правительство готовилось всех их отпра­вить в далекую Сибирь в качестве ссыльнопоселенцев. Всерос­сийская политическая забастовка в октябре 1905 года прекра­тила движение поездов в Сибирь и вынудила правительство от­срочить высылку туда узников. Разраставшаяся и крепнувшая революция заставила царизм отказаться от ссылки шлиссель­буржцев в далекие края и допустить их пребывание в различ­ных городах Европейской России, выдав их родным на поруки. Освобожденных увозили из Трубецкого бастиона под конвоем жандармов. В местах их водворения к каждому из них были приставлены по два полицейских для неотступного за ними на­блюдения. Впрочем, вскоре эта статья расхода в бюджете депар­тамента полиции была исключена, вероятно, потому, что и без того было достаточно для этих целей всяких агентов политиче-

ского сыска. Так, например, из дела Лопатина видно, что за ним следовали всюду, куда бы он ни шел и куда бы ни ехал, сыщики. В секретных донесениях сыщиков с 30 июля 1913 г. до 18 февра­ля 1914 г. я насчитал несколько десятков фамилий различных лиц, которых посещал Герман Лопатин или которые его посе­щали. Среди многих неизвестных имен часто встречаются фами­лии таких крупных ученых и общественных деятелей того вре­мени, как Водовозов, Кареев, Семевский, шлиссельбуржец Моро­зов с женой, Пругавин и многие другие. Надзор за Лопатиным в Петербурге был установлен до самого последнего часа пребы­вания в этом городе и продолжался по другим местам России. Например, 1 сентября 1914 г. жандармы специальной шифрован­ной телеграммой из Одессы извещали о прибытии Лопатина в этот город. Последний документ такого рода в деле Лопатина помечен 20 декабря 1916 г.

По словам сестры шлиссельбуржца С. Р. Поповой, когда ее брат и М. Ф. Фроленко лечились на Кавказе, каждого из них сопровождал сыщик. Можно было видеть, как против отдыхав­ших на скамейке парка обоих шлиссельбуржцев усаживались рядышком двое сыщиков. Когда смертельно больной Попов был помещен в петербургскую больницу, его сопровождал туда и тайный агент полиции, потребовавший от администрации боль­ницы уведомить его по телефону, как только Попов умрет.

Слежка за бывшими шлиссельбуржцами велась и за время их пребывания за границей. Агенты политического сыска были рассеяны царизмом по всем крупнейшим городам Франции, Гер­мании, Англии, Италии, Швейцарии и других стран.

Насколько бдителен был надзор за бывшими узниками Пет­ропавловской и Шлиссельбургской крепостей за время их пре­бывания за границей, видно, например, из того факта, что слеж­ка была установлена даже за Стародворским, вступившим в сношения с департаментом полиции в 1905 году[144].

Заведующий агентурой в Париже Гартинг 21 июня 1906 г. доносил в департамент полиции, что Стародворский разъезжа­ет по Западной Европе и читает в главнейших центрах и в горо­дах Швейцарии рефераты о своем заключении в Шлиссельбург­ской крепости, а 30 июня (17 по старому стилю) была органи­зована в Париже в большом зале дворца агрикультуры лекция на тему «Русская Бастилия». О ней оповещали специальные афиши. В качестве лектора выступал адвокат Пети. По словам руководителя царской охранки в Париже, лектор более двух часов нападал на департамент полиции и, ссылаясь на присут-

ствующего тут же Стародворского, характеризовал тяжелый ре­жим Шлиссельбургской и Петропавловской крепостей. На эстраде присутствовали Анатоль Франс, профессор Пенлеве и др. Зала была заполнена 600-ми слушателей, или, как доносил Гартинг, «чистой публики», так как высокая входная плата затруднила доступ на лекции студенческой революционной колонии *.

Сходные донесения зарубежных агентов царской охранки были и относительно Фигнер и других шлиссельбуржцев. Мы уже знаем, что царская полиция дополнила список мест лишения свободы Морозова заключением его в Двинскую крепость неза­долго до свержения царизма. Усердные представители админи­стративной власти на местах готовили тяжелую участь и для бывшего узника Петропавловской крепости Антонова. Уже через три месяца после его освобождения из Трубецкого бастиона он был арестован в Николаеве.

Я воспроизвожу несколько строк из собственноручного показания Антонова, которые еще раз характеризуют режим Шлиссельбургского склепа. Антонов пояснил: «В Шлиссельбур­ге 10 лет тому назад умер мой товарищ и земляк, глаза которо­му я закрыл сам и сам же положил в гроб. Умирая, он просил меня, если я буду когда-нибудь на свободе, разыскать его мать и передать ей от него последний поцелуй. Так вот в это время я узнал, что мать этого товарища живет в Николаеве, и я был у нее и исполнил завещание» [145][146].

Заканчивая эту главу, хочется привести выдержку из запи­сок шлиссельбуржца Новорусского, дожившего до счастья жить и работать при Советской власти: «Политическая свобода есть такое высокое общественное благо, за которое можно и всю жизнь отдать, не только лучшие ее годы. Бесспорно, тяжко умирать в течение целого ряда лет. Но сознание того, во имя чего уми­раешь,— вселяет такую бодрость и спокойствие духа, при кото­ром сожалениям нет места» [147].

<< | >>
Источник: М.Н. ГЕРНЕТ. ИСТОРИЯ ЦАРСКОЙ ТЮРЬМЫ. Том четвертый. ПЕТРОПАВЛОВСКАЯ. КРЕПОСТЬ. 1900-1917. ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО ЮРИДИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ. 1962. 1962

Еще по теме § 26. ШЛИССЕЛЬБУРЖЦЫ В ТРУБЕЦКОМ БАСТИОНЕ:

  1. ВВЕДЕНИЕ
  2. Понятие органа управления Акционерною общества и Корпорации
  3. ВВЕДЕНИЕ
  4. § 2 Теократия как идеал
  5. § 3. Россия и теократия
  6. ИСПОЛЬЗОВАННАЯ ЛИТЕРАТУРА
  7. Методы правового регулировании в аграрном праве
  8. Аграрное право как отрасль законодательства, науки и учебной дисциплины
  9. Список литературы и нормативно- правовых актов
  10. Список литературы и нормативно-правовых актов
  11. Список литературы и нормативно-правовых актов.
- Авторское право РФ - Аграрное право РФ - Адвокатура России - Административное право РФ - Административный процесс РФ - Арбитражный процесс РФ - Банковское право РФ - Вещное право РФ - Гражданский процесс России - Гражданское право РФ - Договорное право РФ - Жилищное право РФ - Земельное право РФ - Избирательное право РФ - Инвестиционное право РФ - Информационное право РФ - Исполнительное производство РФ - История государства и права РФ - Конкурсное право РФ - Конституционное право РФ - Муниципальное право РФ - Оперативно-розыскная деятельность в РФ - Право социального обеспечения РФ - Правоохранительные органы РФ - Предпринимательское право России - Природоресурсное право РФ - Семейное право РФ - Таможенное право России - Теория и история государства и права - Трудовое право РФ - Уголовно-исполнительное право РФ - Уголовное право РФ - Уголовный процесс России - Финансовое право России - Экологическое право России -