<<
>>

§ 1. Разбой и грабеж

Центральное место в системе древнерусских средневековых пре­ступлений и наказаний занимает убийство — как по формальным

признакам (к примеру, текст Русской Правды открывается статьями, посвященным различным видам убийства), так и по содержательным (штрафная санкция за убийство — вира — является стержнем, вокруг которого выстраивается система наказаний).

Тем не менее древнерус­ское право рассматриваемого периода знает ряд преступлений, кото­рые оцениваются законодателем как более тяжкие (разбой, перевет, поджог, конокрадство, кримская татьба), в связи с чем представляет­ся целесообразным начать анализ системы преступлений и наказаний именно с них и тех преступных деяний, которые связаны с ними.

В праве Северо-Западной Руси XII—XV вв. сохранялась характерная для права Киевского государства трактовка разбоя как одного из наибо­лее тяжких видов преступлений, однако вопрос о том, как изменилось содержание категории «разбой» в XII—XV вв., в историко-правовой науке практически не рассмотрен. Несмотря на то, что во многих актах рассматриваемого периода упоминаются «разбой» и «разбойники», не­смотря на то, что крупнейший памятник Северо-Западной Руси XIV— XV вв. — Псковская Судная грамота — устанавливает наказание за разбой, в исследовательской литературе не существует определенного мнения о том, какой смысл вкладывали составители Грамоты в термин «разбой».

Большинство авторов (И.Е. Энгельман, М.М. Исаев, И.Д. Мартысе- вич, Ю.Г. Алексеев) полагают, что право Северо-Западной Руси не зна­ло различий между грабежом и разбоем, поскольку за оба преступления в Псковской Судной грамоте устанавливалось одинаковое наказание1. В.В. Момотов, говоря о системе преступлений в древнерусском сред­невековом праве, выделяет разбой и кражу, но не считает возможным выделить в качестве самостоятельного преступления грабеж, посколь­ку также усматривает основания для смешения «разбоя» и «грабежа»[1178][1179].

Следует отметить, что сам по себе факт установления единообразно­го наказания для двух видов преступных деяний, имеющих к тому же устоявшиеся в течение столетий специфичные обозначения, не может являться доводом в пользу их смешения законодателем.

С.А. Кондрашкин и М.Ю. Неборский также склоняются к мнению о смешении разбоя и грабежа в древнерусском праве: «...древнерусские юристы вплоть до середины XIII в. и даже позже не разделяли понятия «разбой» и «грабеж...»1

По мнению Ю.Г. Алексеева, трактовка разбоя, характерная для Рус­ской Правды («неспровоцированное нападение с целью убийства»), сохраняется и в XV в., однако Псковская Судная грамота, на взгляд ис­следователя, либо приравнивает разбой к грабежу, либо предлагает еще одно толкование — бой с грабежом, то есть «злостное избиение, но без убийства, сопровождаемое насильственным отнятием имущества»[1180][1181]. Представляется неоправданным ограничиваться исключительно тек­стом одного памятника, то есть собственно Грамоты, и, напротив, впол­не логичным видится обращение к иным письменным памятникам того же региона и того же периода. Расширив круг источников, обнаружим, что в международных грамотах, созданных на северо-западе Руси в XV в., нередко встречается довольно подробное описание тех преступле­ний, которые сами авторы грамот определяют как «разбой». Например, в новгородской грамоте, направленной властям Колывани в 1441 г., из­лагается случай нападения на купеческую ладью: «взяле лодью на море с товаромъ и головы посекли», после чего лица, совершившие это деяние, определяются как разбойники: «и разбойники поимане»[1182].

Таким образом, расширение круга источников позволяет с большой долей уверенности предполагать, что право Северо-Западной Руси под разбоем понимало вооруженное нападение, обычно с целью наживы, которое сопровождалось изъятием имущества и причинением вреда здоровью людей, вплоть до лишения жизни.

С другой стороны, рассмотрение известных летописям случаев гра­бежа позволяет детально представить содержание этого понятия и от­граничить его от разбоя.

Анализ летописного материала и публичных грамот показывает, что грабеж и разбой смешиваются крайне редко, в исключительных случаях. Например, в договорной грамоте тверско­го великого князя Михаила Александровича с Новгородом о мире от 1375 г. указывается: «А что ученился грабежь на Волзе, или инде где, княжимъ лодьямъ Михайловыми тферьского, или товаръ поиманъ, или головы побиты от новгородцевь, то все князь Михаило отложили»[1183].

В данном случае грабеж ничем не отличается от разбоя — оба деяния предполагают вооруженное нападение, сопровождаемое убийством и изъятием имущества.

Гораздо чаще термин «грабеж» употребляется в узком смысле от­крытого посягательства на чужое имущество, не сопряженного с убийствами или иным насилием над личностью. Например, в первой новгородской летописи под 1230 г. рассказывается, как в голодный год некие «злии человеци» поджигали богатые дома, чтобы, восполь­зовавшись ситуацией, разграбить имущество («и тако разграбливахуть имение ихъ...»)1. Точно так же сопровождались грабежами в Новго­роде пожары 1267 г. («...и мнози от того разбогатеша, а инии мнози обнищаша»)[1184][1185], 18 апреля 1299 г.[1186], 28 июня 1311 г. («О, горе, братие, лютъ бяше пожарь, с ветромь и вихромь, а злии человеци и недо- брии, бога не боячеся, видяще людемъ погыбель, пограбиша чюжая имения»)[1187], 16 июля 1311 г. («А оканьнии человеци, тако же бога не боящеся, ни суда божия помняще, ни жалующе своея братья, погра­биша чюжая имения»)[1188]. Летописец подчеркивает, что грабеж во время пожара отличается особой тяжестью, поскольку грабители пользуют­ся бедственным положением потерпевших: «бога не боячеся, видяще людемъ погыбель...», «бога не боящеся, ни суда божия помняще, ни жалующе своея братья».

Судя по летописным известиям, в тех случаях, когда грабежи носи­ли массовый характер, не столько для наказания, сколько для пресе­чения деятельности грабителей могла использоваться смертная казнь.

Например, в 1314 г. на северо-западе Руси ощущался недостаток хлеба, в связи с чем в Пскове и округе начались грабежи, прекратившиеся по­сле того, как жителями Пскова было перебито около 50 человек, при­нимавших участие в грабежах: «...почали бяху грабити недобрии людие села и дворы в городе и клети на городе, и избиша ихъ пльсковичи съ 50 человекъ; и потомь бысть тихо»[1189].

Любопытным образом Новгородская Судная грамота также указы­вает (ст. 36) на четкое различие между разбоем и грабежом: «... что тот человек тать и разбойник, или грабежщик, или пожегщик, или душе­

губец, или холоп...»1 В статье выделяются несколько самостоятельных видов преступлений, при этом грабеж и разбой противопоставляются и отграничиваются друг от друга столь же явно, как, например, от под­жога и убийства.

В целом же привлечение материала летописей и публичных грамот наглядно показывает, что под грабежом в период XII—XV вв. на северо- западе Руси понималось открытое хищение имущества, не сопрово­ждавшееся причинением вреда здоровью людей. Как видно, грабеж и разбой четко разграничивались в праве в течение всего рассматривае­мого периода.

Выявленное выше понимание разбоя (вооруженное нападение, обычно с целью наживы, которое сопровождалось изъятием имущества и причинением вреда здоровью людей, вплоть до лишения жизни), не­сомненно, имеет определенные отличия от того разбоя, который был известен праву Киевского государства и который описан в Русской Правде. Статьи 3—5 и 7 Пространной редакции Русской Правды оче­видно противопоставляют «явленое» убийство в ссоре или на пиру и убийство «в разбое», которое не было спровоцировано обидой или ссо­рой[1190][1191]. Общественная опасность разбоя во времена Русской Правды виде­лась, видимо, прежде всего в разрушении инфраструктуры, поскольку разбойные нападения устраивались обычно на дорогах между населен­ными пунктами, в безлюдных местах. На это социальное зло ярко и образно указывается в былинах через описание Соловья-разбойника, устроившего свою засаду на когда-то оживленной дороге, запустев­шей и заросшей вследствие его преступного промысла. Общеизвестен летописный рассказ о том, как Владимир I по настоянию епископов ввел смертную казнь для разбойников, но вынужден был вернуться к традиционной системе вирных штрафов[1192]. В этой реформе наглядно отразилась заинтересованность укрепляющейся княжеской власти в надежной системе внутренних путей сообщения, попытки власти най­ти наиболее эффективные средства борьбы с главной опасностью для безопасных дорог — разбоями.

В связи с рассмотренным летописным рассказом о введении смертной казни Владимиром I следует кратко разобрать проблему, оживленно обсуждающуюся в историко-правовой науке и связанную

с происхождением смертной казни как вида наказания. Некоторые исследователи сосредоточивали внимание на возможных иностран­ных источниках смертной казни. В частности, М.Ф. Владимирский- Буданов полагал, что смертная казнь на Руси распространяется под воздействием византийского права, а потом татарских обычаев1. В.И. Сергеевич усматривал связь между принятием христианства и распространением смертной казни на Руси, то есть тоже указывал на византийское происхождение этого вида наказания[1193][1194]. На иностранное происхождение смертной казни указывал и Н.П. Загоскин[1195]. Помимо византийского и татарского влияния С.Н. Викторский усматривал внутриполитические обстоятельства, повлиявшие на распростране­ние смертной казни в период феодальной раздробленности: «усиле­ние ...применения кровавой расправы надо отнести ...к некоторым чисто внешним влияниям: влиянию церковно-византийскому, та­тарскому игу и таким обстоятельствам, как борьба княжеств в период объединения их в Московское государство»[1196].

Напротив, ряд исследователей видели генетическую связь между кровной местью и смертной казнью. Так, Н.С. Таганцев замечал, что смертная казнь происходит «из института частной и родовой мести, выдвигавшего начало оплаты кровью за кровь, смертью за смерть»[1197]. А.Ф. Кистяковский делит историю смертной казни на два периода: «В первый период смертная казнь является в виде убийства, совершае­мого представителем семьи и рода, в виде частного мщения. Во вто­ром периоде смертная казнь получает характер лишения жизни пре­ступника, совершаемого представителем общегосударственной власти, в виде общественного мщения»[1198]. А. Малиновский не только отмечал генетическую связь смертной казни с институтом кровной мести, но и делал вывод, что эпоха господства кровной мести отличается большей жестокостью и частотой употребления смерти за преступление, нежели последующий этап установленной государственной властью смертной

казни1. Современные исследователи также, как правило, придержива­ются точки зрения о происхождении смертной казни из обычая кровной мести[1199][1200]. В свою очередь такое понимание источников смертной казни нередко приводит к очевидному искажению текста источников права. Например, С.В. Жильцов, трактуя ст. 19 Русской Правды («Аще убьють огнищанина в обиду..»), полагает, что речь здесь идет об убийстве из мести. Соответственно исследователь приходит к разграничению двух видов убийств — из мести и «в разбое», при этом автор не обращает внимания на очевидное противоречие: Русская Правда допускает убий­ство из мести, после чего сразу же вводит наказание за него, причем в два раза большее, нежели за убийство в разбое (соответственно ст.ст. 19 и 20 в аргументации С.В. Жильцова)[1201].

Против такого понимания истоков смертной казни говорит матери­ал первых законодательных источников древнерусского права. В част­ности, в историко-правовой литературе не подвергается сомнению, что Русская Правда предлагает возможность замены кровной мести выкупом[1202], а летописный рассказ о реформе Владимира I (замена вир на смертную казнь) показывает, что идея смертной казни в это время от­вергается обществом. Относительно летописного рассказа С.В. Жиль­цов справедливо замечает, что невозможно согласиться с С.В. Юш­ковым, который полагал, что «в X в. кровная месть была заменена денежным взысканием — вирой»[1203]. Большинство исследователей также видели в реформе Владимира I временную отмену вирных штрафов и введение смертной казни под воздействием византийского влияния[1204]. Действительно, кровная месть в этот период еще не отменена и смерт­ная казнь вводилась Владимиром I не вместо кровной мести, а наря­ду с ней. Иными словами, если кровная месть и имеет генетическую связь со смертной казнью, то эта связь не прямая, а косвенная, реа­лизовавшаяся через другие виды наказаний. Изложенные соображения заставляют искать другие источники смертной казни, которые непо­средственно связаны с нею.

Некоторые исследователи при обосновании своих суждений отно­сительно применения смертной казни в Древней Руси опирались на известные по летописям случаи расправы князьями со своими поли­тическими противниками (убийство Ярополка Святославича, Бориса и Глеба, расправа Изяслава Ярославича с киевлянами в 1069 г. и др.).

Действительно, в летописях нередко упоминается о фактах «убий­ства» того или другого князя, политического деятеля или иного лица. В новгородской летописи под 1079 г. говорится об убийстве князя Глеба и князя Романа: «Убиша за Волокомъ князя Глеба, месяця майя вь 30. Въ то же лето убиша Половчи Романа»1. В обоих случаях невозможно пред­положить факт смертной казни в отношении этих князей — речь, несо­мненно, идет об убийстве, причем, очевидно, в ходе военных действий, то есть о гибели в бою. Этот же термин — «убить» — используется лето­писью и для описания собственно убийства — например, при рассказе об удавшемся покушении на Андрея Боголюбского: «Убиша Володимири князя Андрея свои милостьници... спящю ему вь Боголюбьмь...»[1205][1206]

Показательно, что тот же термин использовался для обозначения физической расправы с политическими противниками при описании событий в самом Новгороде: «Почаша мълъвити о Сужьдальстеи вои­не ноъгородци и убиша мужь свои и съвьргоша и съ моста вь субботу Пянтикостьную»[1207]. Сбрасывание с моста является характерной чертой новгородского варианта «потока и разграбления», применявшегося за перевет. То есть в этом случае — как и во многих других — речь идет не о смертной казни, а о совсем другом виде наказания — потоке и разгра­блении.

Во многих других случаях летописец прямо указывает, что жертвы политических расправ являлись «переветниками», то есть их полити­ческая позиция противоречила позиции городской общины. Напри­мер, во время конфликта со Святославом Ростиславичем в 1167 г. нов­городцы казнили посадника и некоторых других должностных лиц по обвинению в перевете: «Новгородьци же того не бережаху и убиша Захарию посадника и Неревина и Несду бириця, яко творяхуть е пере- ветъдрьжаще къ Святославу»[1208]. В приведенном отрывке речь явно идет о казни, ситуация существенно отличается от убийства того же Ан-

дрея Боголюбского (решение о наказании выносится горожанами на вече и приводится в исполнение), однако термин используется тот же самый. В других случаях, когда летописец описывает вечевые распра­вы с политическими деятелями, используется этот же термин: «Топ же зиме Новегороде убиша Гаврила Неревиниця, Ивачя Свеневиця, и съ моста съвьргоша»1; «Тъгда же на сборъ убиша пруси Овъстрата и сынъ его Луготу, и въвьргоша и въ греблю мьртвъ...»[1209][1210] и др.

В некоторых случаях описываемые летописями убийства политиче­ских оппонентов являлись следствием не вечевых решений, а произ­вола влиятельных лиц Новгорода: «Приде Лазорь, Всеволожь муж, из Володимиря, и Борисе Мирошкиниць повеле убити Ольксу Събысла- виця на Ярославли дворе, и убиша и без вины, въ субботу марта въ 17, на святого Алькеия; а заутра плака святая Богородиця у святого Якова въ Неревьскемь конци»[1211]. Как видно из текста, общественное мнение резко отрицательно относилось к таким расправам, не имевшим в гла­зах городской общины достаточной легитимности.

Таким образом, в большинстве случаев упоминаемые в летописях случаи «убийства» не носят характер публично-правового наказания, смертной казни. При этом некоторые случаи все же можно рассма­тривать именно как смертную казнь, постепенно вырастающую из ин­ститута «потока и разграбления» и предусматривавшуюся преимуще­ственно за «перевет». Казнь за перевет осуществлялась обычно в форме утопления или повешения. В данном случае важно отметить, что уто­пление часто встречается и в летописях соседей Новгорода. Например, в Слуцкой летописи упоминается утопление князя Михаила Иванови­ча Голыпанского в реке Березине[1212], утопление в Днепре смоленского моршалка в 1440 г[1213], и др.

Согласно Русской Правде разбойник подлежал высшей мере нака­зания — потоку и разграблению (ст. 7 Пространной редакции): «Будеть ли стал на разбой без всякоя свады, то за разбойника люди не платять, но выдадять и всего с женою и с детми на поток и на разграбление»[1214].

Другие наиболее тяжкие виды преступлений, известные Русской Правде и также наказываемые «потоком и разграблением», — под­жог и конокрадство — в последующее время наказывались смертной казнью. Может ли это обстоятельство указывать на близость двух ви­дов наказаний — «потока» и смертной казни? Известно, что у южных славян аналогичный институт предполагал запрет давать изгнанному «исти, или питии, или инуку помоть»1. Этот запрет, имеющий древ­нее общеславянское происхождение, явно предполагает цель изгна­ния — обречь преступника на смерть.

В исследовательской литературе широко распространен взгляд на поток и разграбление как на источник установившейся в позднейшее время системы публичных наказаний, при этом некоторые авторы объясняли термин «поток» как заточение, изгнание и заключение в темницу[1215][1216]. Больший интерес вызывает позиция А.А. Сухова, кото­рый видел в потоке проявление не княжеской власти, а права общи­ны на изгнание преступника[1217]. На этом же аспекте делают акцент и современные исследователи уголовного древнерусского права. На­пример, С.В. Жильцов отмечает, что «поток и разграбление предпо­лагали ответственность не только непосредственного исполнителя преступления, но и его ближайших родственников, не участвовавших в преступлении. Это объективно вытекало из природы общинных установлений с ее круговой порукой и взаимопомощью»[1218]. Таким об­разом, «поток и разграбление» как элемент обычно-правовой системы наказаний является вполне вероятным источником происхождения смертной казни. В следующем параграфе будет подробно показано, каким образом связаны оба вида наказаний, пока что следует отме­тить, что в историко-правовой науке уже высказывались предположе­ния, основанные на ином круге аргументов, которые также указыва­ют на близость «потока и разграбления» с физическим уничтожением

преступника. Например, известно, что в некоторых списках Русской Правды вместо слов «на поток...» используется вариант «на бой...»1 С.В. Юшков также полагал, что с течением времени под «потоком и разграблением» стало пониматься физическое истребление и уни­чтожение имущества[1219][1220].

В Псковской Судной грамоте (ст. 1) за разбой назначается высо­кий денежный штраф в 70 гривен[1221], однако это не высшая мера на­казания, известная Грамоте. Является ли это свидетельством пони­жения законодателем общественной опасности разбоя? На первый взгляд складывается именно такое впечатление, ведь из числа пре­ступлений, подлежащих высшей мере наказания по Русской Правде (разбой, конокрадство, поджог), только разбой согласно Псковской Судной грамоте наказывается штрафом, остальные по-прежнему подлежат высшей мере наказания (которая теперь представляет со­бой смертную казнь).

Нет достаточно оснований говорить о том, что значение разбоя как вида преступлений снизилось, напротив, применение клау- зульного анализа к публично-правовых актам Северо-Западной Руси XIII—XV вв. показывает, что внимание государственной вла­сти к фактам разбоя усиливалось. Так, с начала XIV в. в междуна­родные публичные акты все чаще включается требование выда­чи лиц, уличенных в разбое: первоначально стандартная формула установления добрососедских отношений предписывала взаимную выдачу холопов, должников и поручников («А холопы, и долъжни- кы, и поручникы выдавати по исправе»), затем — эпизодически с XIV в. (в новгородской грамоте, отосланной в Ригу, содержится тре­бование во исполнение условий мира — «правду держите» — выдать разбойников)[1222] и уже, как правило, во второй половине XV в. та же формула предполагает выдачу разбойников. В табл. 6 наглядно по­казана отмеченная тенденция, выявляемая при помощи анализа одной из клаузул публичных новгородских и псковских актов.

Таблица 6

Определение категорий лиц, подлежащих выдаче, в договорных грамотах Новгорода и Пскова с соседями1

Документ Дата- ровка Категории лиц, подлежащих выдаче
ХОЛОП должник поруч- ник тать раз­бой­ник
1 Договорные грамоты Новгорода с тверским кн. Михаилом Ярославичем о взаимной помощи 1296

1301

+ + +
2 Грамота Новгорода Риге с требованием выдачи разбойников в исполне­ние договора 1—‘

υj о О t>j '*J |

+
3 Договорные грамоты Нов­города с тверским кн. Михаилом Ярослави­чем 1307

1308

+ +
4 Договорная грамота тверского кн. Михаила Ярославича с Новгородом о мире 1317 + + +
5 Договорная грамота мо­сковского вел. кн. Юрия Даниловича и Новгорода с тверским вел. кн. Михаи­лом Ярославичем о мире 1318—

1319

+ +
6 Ореховецкий договор 1323 + + + +
7 Договорные грамоты Новгорода с тверским кн. Михаилом Алексан­дровичем 1371 + +
8 Договорная грамота твер­ского вел. кн. Михаила Александровича с Новгородом о мире 1375 + + + +

1Таблица составлена на основе следующих материалов: Грамоты Великого Новгорода и Пскова. № 4, 5, 9, 12, 13, 15, 18, 20, 36, 38, 70, 78.

Окончание табл. 6

Документ Дата- ровка Категории лиц, подлежащих выдаче
ХОЛОП должник поруч- ник тать раз­бой­ник
9 Грамота Новгорода тверскому вел. кн. Борису Александровичу с пред­ложением мира 1446

1447

+ + +
10 Договорная грамота ли­товского вел. кн. Казими­ра с Новгородом о мире 1440

1447

+ + + +
11 Договорная грамота Новгорода и Пскова с епископом юрьевским о перемирии на 30 лет 1474 + +

Таким образом, в рассмотренных грамотах именно разбой выделя­ется среди других видов уголовно-наказуемых деяний, и с последней четверти XIV в. соседние государства при заключении дипломатиче­ских соглашений все чаще оговаривают обязательность выдачи раз­бойников для последующих суда и расправы. С чем же связано тогда применение к разбойникам по Псковской Судной грамоте не смертной казни (как можно было бы ожидать при восприятии установлений Рус­ской Правды о потоке и разграблении)1, а денежного штрафа?

Ответить на этот вопрос тем сложнее, что ни один другой древне­русский источник права периода XII—XV вв., кроме Русской Правды и Псковской Судной грамоты, не указывает меру наказания за разбойные нападения. Исключение составляет только Закон Судный людем, в кото­ром разбойника предписывается подвергнуть смертной казни (ст. «О раз­бойнице» Пушкинского списка)[1223][1224]. Как видно, список Закона Судного людем, воспринятый правовой традицией Северо-Западной Руси, ука­зывает на закономерность применения к случаям разбоя высшей меры наказания, и все-таки в Псковской Судной грамоте за разбой был уста­

новлен штраф. В исследовательской литературе существуют два подхода к трактовке характера этого 70-гривенного штрафа. Большинство авто­ров вслед за А.А. Зиминым рассматривают 70 гривен как штраф в пользу Пскова1. Напротив, Ю.Г. Алексеев полагает, что 70 гривен представля­ли собой вознаграждение потерпевшим[1225][1226]. Аргументация Ю.Г. Алексеева строится на противопоставлении в ряде статей Псковской Судной гра­моты основного штрафа и княжеской продажи, при этом, несмотря на отсутствие соответствующих указаний в тексте Грамоты, исследователь исходит из того, что княжеская продажа — штраф в пользу государствен­ной власти, а основные штрафы, указанные в статьях, — компенсации потерпевшим. Иными словами, гипотеза Ю.Г. Алексеева не имеет под­тверждений в самом тексте Грамоты, хотя, с другой стороны, не может быть на основе того же текста и опровергнута.

Таким образом, оба подхода к трактовке ст. 1 Псковской Судной гра­моты не могут быть убедительно обоснованы на основе одного только текста Грамоты, однако сопоставление рассматриваемой нормы с бо­лее широким кругом источников может помочь более уверенно строить предположения.

Рассмотрение конкретного материала сохранившихся публично­правовых грамот показывает, что в течение всего периода XII—XV вв. один аспект — возмещение ущерба (пострадавшему от разбоя, если он остался жив, или родственникам убитого в разбое) — являлся приори­тетным для права Северо-Западной Руси. Большинство сохранившихся упоминаний о случаях разбойного нападения связаны с атаками на ку­печеские караваны, как на море, так и на суше. Как уже было отмечено выше, право Киевской Руси главную угрозу разбоев видело в наруше­нии безопасности внутренних путей сообщения. Этот же подход был отчасти воспринят в период XII—XV вв. на северо-западе, где уголов­ное право задолго до Судебника 1497 г. знало и использовало термин «лихие люди», подразумевая под ними разбойников, промышлявших на дорогах и нападавших на купцов. Об этом упоминается, например, в грамоте Новгорода Колывани 1410—1411 гг.: «А гостю бы нашему по вашей земли путь бы быль чисть, а от лихихъ бы людей на пути пакости имъ не было...»[1227]

Обещание безопасного пути для купцов содержится почти во всех международных договорах и соглашениях Новгорода и Пскова с сосе­дями. Очевидно, что в случае разбойного нападения на иноземного куп­ца, случившегося на территории, подвластной той или иной городской общине, ответственность несла община в целом. Ответственность эта подразумевала обычно обязательство «дать исправу», то есть провести расследование, наказать виновных и вернуть награбленное — если оно будет обнаружено — законному собственнику. Например, в проекте до­говорной грамоты Новгорода с Любеком и Готским берегом о торговле и суде 1269 г. предписывается: «А учинится какое зло заморскому гостю в Новгородской земле, и Новгороду исправу дать на том, по крестному целованию, по старым грамотам»1.

В грамоте Великого Новгорода Юрьеву от 1421 г. описывается одна из конфликтных ситуаций, возникших в результате разбойного нападения: новгородские купцы были ограблены «на Неве», то есть на территории, находящейся под юрисдикцией немецкой стороны, при этом русская сторона предъявляет свои претензии не конкретным лицам, совершив­шим разбой, а немецкой стороне в целом («и ваша братья, немцы, за­хватили наших на Неве и увезли их за море с их товаром...»)[1228][1229]. Позднее, в договоре Великого Новгорода с ганзейскими городами о разрешении спорных дел от 8 февраля 1423 г. этот конфликт был урегулирован: не­мецкие послы вернули часть отнятого товара и обязались разыскать и вернуть оставшийся у разбойников товар («что товара Мирона, Терентия и Трифона нашлось, воска 14 корабельных фунтов и 8 ливонских фун­тов по любекскому весу, и то Эттерду, Тидеману, Герману и Гансу отдать Мирону и его товарищам в Ругодиве; а что товара Мирона еще осталось у разбойников, то Эттерду, Тидеману, Герману и Гансу, и всем 73 городам разыс кивать, по крестному целованию, без всякой хитрости; а что из того товара найдут, то пусть возвратят Мирону и его товарищам, по крестному целованию, без всякой хитрости; а чего не найдут, в том измены нет»)[1230].

Видимо, в некоторых случаях возвращению подлежало не все отня­тое в разбое имущество, часть его могла поступать в качестве награды лицам, расправившимся с разбойниками. Например, в новгородской грамоте № 47 описывается именно такой случай: Яков Абрамсон с

помощниками по решению ревельского совета получил третью часть имущества, отобранного им у пиратов, а законным собственникам были возвращены оставшиеся две трети1.

С другой стороны, ответственность городской общины за разбой, совершенный на подвластной ей территории, могла превращаться в прямую обязанность возместить ущерб. Это происходило в тех случаях, когда пострадавшая сторона усматривала вину или прямое содействие городских властей разбойникам, вследствие чего предпринимала само­вольные конфискации имущества членов «провинившейся» общины. Например, в договорной грамоте Новгорода с немецким купечеством 1372 г. упоминается, что в течение длительного времени немецкие купцы не приезжали в Новгород, так как опасались конфискаций за случивше­еся на море разбойное нападение на новгородского купца: «Так как не­мецкий купец долгое время не приезжал торговать в Новгород из-за того, что новгородского гостя убили на море и взяли товар у новгородцев...»[1231][1232]

На то, что обычай истребовать возмещение не с конкретных разбой­ников, а с городской общины, был общепринят, косвенно указывают редкие оговорки международных соглашений о невозможности взыски­вать с городской общины товар, пограбленный в море: «До этого дня го­стю безопасно приезжать, без пакости и без рубежа, и не терпеть притес­нений из-за товара, который отняли на море, где бы это ни случилось»[1233]. Оговорка «где бы это ни случилось» показывает, что место разбойного нападения являлось, согласно обычному порядку, важнейшим критери­ем для определения стороны, с которой можно взыскивать причинен­ный ущерб. В договорной грамоте Великого Новгорода с ганзейскими городами от 16 июля 1436 г. было установлено, что ни русские, ни нем­цы не должны задерживать у себя купцов с товарами с целью добиться от другой стороны правосудия по «обидам» купечества[1234]. Однако уже в 1439 г. возникла необходимость в новой договорной грамоте, поскольку и в Новгороде, и в немецких городах (Юрьев, Колывань) были задержа­ны в качестве заложников купцы другой стороны[1235].

Наконец, ряд прямых свидетельств показывает, что рассмотренный порядок удовлетворения дел о разбое мог распространяться и на случаи других преступлений: «А где на порубежьи с которое стороны вчынить- ся татьба, или порубь, или грабежи, или голову убъють, или иная какова пеня вчынитъца, ино о томи послы послати и справы просити трежды, на обе стороне, по крестному целованью; дадуть чому исправу, ино бог дай таки, а не дадуть неправы с которое стороны, ино за свое взяти на рубежы; а миру о томи не рушыти, а посла и гостя въ томи не порубати никоторою нужою»[1236]. Как видно из приведенной нормы, после третьего обращения с просьбой «дать правду» по конфликтному делу допуска­ется самосуд, самостоятельное взыскание имущественного ущерба по­страдавшей стороной с граждан «провинившейся» общины.

Таким образом, в сохранившихся грамотах XIII—XV вв. нет упомина­ний о каких-либо штрафах, которые налагались бы на лиц, уличенных в разбое. Право Северо-Западной Руси XII—XV вв. при установлении ответственности за разбой на первое место ставит проблему возмеще­ния ущерба. Однако сторонами процедуры возмещения ущерба далеко не всегда оказываются сам потерпевший (или члены его семьи, если он сам убит) и разбойник, гораздо чаще сторонами выступают городские общины, к которым принадлежат потерпевший и разбойник. В этих условиях городская община превращалась в гарант того, что возмеще­ние будет получено, в некоторых случаях она же выплачивала возме­щение, если преступника было невозможно поймать. Соответственно в праве Северо-Западной Руси большее значение имело не физическое наказание разбойника, а принуждение его к материальной ответствен­ности. В этой связи следует вернуться к сложной природе той меры наказания, которую предусматривала Русская Правда для разбойни­ков — применение потока и разграбления предполагает реализацию двух функций наказания:

1) фактическое уничтожение личности самого преступника и его семьи (продажа в рабство, изгнание из общины или физическое уничтоже­ние);

2) возмещение причиненного ущерба за счет полной конфискации и распродажи имущества преступника.

Многочисленные примеры потока и разграбления, зафиксиро­ванные новгородскими летописями, показывают, что право Северо- Западной Руси знало обе эти функции, специфика же заключалась в

том, что имущество преступника поступало не князю, а либо в город­скую казну, либо распределялось между членами общины1. Представ­ляется, что наиболее убедительным объяснением появления штрафа как наказания за разбой будет предположение об идущем в это время процессе индивидуализации наказания. Действительно, применитель­но к первой функции потока и разграбления как вида наказания ин­дивидуализация проявляется в отстранении от уголовной ответствен­ности членов семьи разбойника, за преступление отвечает только сам преступник; применительно ко второй функции — штраф заменяет конфискацию всего имущества и уничтожение дома, поскольку по воз­можности не должны пострадать интересы членов семьи преступника, штраф же, как предполагается, он может выплатить сам.

Приняв данное предположение, можно заметить, что в праве Северо-Западной Руси XII—XV вв. при трактовке поджога и конокрад­ства возобладала первая из указанных выше функций потока и разгра­бления как вида наказания, так что в соответствии с принципом инди­видуализации оба преступления стали наказываться смертной казнью. Напротив, в отношении разбоя более значимой оказалась вторая функ­ция, требовавшая возмещения ущерба. Наряду с этим принятое пред­положение заставляет полагать, что 70-гривенный штраф, указанный в ст. 1 Псковской Судной грамоты, выплачивался в пользу городской общины, в городскую казну.

<< | >>
Источник: Оспенников Ю.В.. Правовая традиция Северо-Западной Руси XII—XV вв.: монография. 2-е изд., испр. и доп. — М.,2011. — 408 с.. 2011

Еще по теме § 1. Разбой и грабеж:

  1. § 2 Формирование и деятельность губных учреждений.
  2. Развитие уголовно-правовых норм, регламентирующих ответственность за вымогательство и шантаж в законодательстве России
  3. Объективно-субъективные признаки уголовно-правового понятия вымогательства
  4. Проблемные вопросы разграничения вымогательства с другими корыстно-насильственными преступлениями
  5. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  6. Библиографический список использованной литературы
  7. Приложение
  8. § 2. Екатеринодарское сыскное отделение: структура, функции и формы деятельности
  9. Новгородская Судная грамота
  10. Комментарий к Псковской Судной грамоте
  11. Судебник 1550 г. (Судебник Ивана IV)
  12. Глава 10. Правонарушения и наказания в праве Древней Руси Понятие и виды правонарушений по законодательству Древней Руси (XI—XIII века)
  13. Глава 12. Судоустройство Древней Руси
  14. Глава 14. Система судебных доказательств по законодательству Древней Руси Понятие и виды доказательств
  15. Глава 18. Суд и процесс в Великом Новгороде Источники правосудия в Новгородской республике
  16. Глава 19. Правосудие в Псковской феодальной республике Источники Псковской судной грамоты
- Авторское право РФ - Аграрное право РФ - Адвокатура России - Административное право РФ - Административный процесс РФ - Арбитражный процесс РФ - Банковское право РФ - Вещное право РФ - Гражданский процесс России - Гражданское право РФ - Договорное право РФ - Жилищное право РФ - Земельное право РФ - Избирательное право РФ - Инвестиционное право РФ - Информационное право РФ - Исполнительное производство РФ - История государства и права РФ - Конкурсное право РФ - Конституционное право РФ - Муниципальное право РФ - Оперативно-розыскная деятельность в РФ - Право социального обеспечения РФ - Правоохранительные органы РФ - Предпринимательское право России - Природоресурсное право РФ - Семейное право РФ - Таможенное право России - Теория и история государства и права - Трудовое право РФ - Уголовно-исполнительное право РФ - Уголовное право РФ - Уголовный процесс России - Финансовое право России - Экологическое право России -