<<
>>

§ 6. Противодействие коррупции

6.1. Выдача уставных грамот

В историко-юридической литературе нередко в центре вни­мания и на первом месте в системе мер противодействия коррупции оказывается Судебник 1550 г.

Между тем, скорее всего, большее значение имела выдача верховной властью уставных грамот, определявших функции и полномочия должностных лиц, порядок взи­мания и размеры сборов на содержание административно-судебного аппарата, количество должностных лиц, необходимых для реализации их функций и т. п.1 Сами эти акты хранились выбранными представите­лями общества и могли являться действенным средством защиты про­тив произвола должностных лиц. Согласно таким грамотам, некоторые процедуры, предполагавшие широкие возможности для злоупотребле­ния властью, закреплялись за выборными представителями местных общин (например, сбор «корма» для должностных лиц)1 2. В системе от­ношений «местная община - государственные административно-судеб­ные должностные лица» уставные грамоты выполняли фундаменталь­ную функцию - они устанавливали те правовые границы, в которых могли действовать должностные лица, и те правила, согласно которым они должны были действовать в этих границах. Оценивая уставные

[1] Белозерская уставная грамота... Т. 2. С. 192-193; Акты Русского государ­ства 1505-1526 гг. М. : Наука, 1975. № 18. С. 26 и др.

[1] Белозерская уставная грамота... Т. 2. С. 193.

Формы коррупции и противодействие им в Московском государстве XV-XVI вв.

137

грамоты в системе мер противодействия коррупционным правонару­шениям, следует рассматривать их как средство предупреждения соот­ветствующих деяний.

Позднее формализация судебных пошлин и сборов, их подробное определение нашли отражение и в судебниках, где значительная часть статей посвящена тщательному перечислению пошлин, положенных судебно-административному аппарату1.

Выдача уставных грамот напрямую связана с противодействием такой форме коррупции, как взимание «лишку», превышение разме­ров положенных сборов. Например, в Уставной грамоте Перми Вели­кой 1553 г. сборы в пользу наместника и его аппарата ограничивались уплатой на Рождество (14 рублей за 1400 белок), на Пасху (7 рублей), на Петров день (7 рублей) и фиксированной ставкой с варницы, после чего подробно были прописаны судебные пошлины[283][284]. Аналогичным образом проводилась регламентация отношений местного населения и местных властей в других уставных грамотах.

Помимо регламентации сборов в пользу административно-судеб­ного аппарата нередко прописывалась процедура - собирать эти побо­ры должны были сами общины, передавая окончательную сумму в руки чиновников: «А берут корм наместничь и тиунов и доводчиков по­бор старосты и люди добрые пермяки сами, да отдают корм наместни­ку и с тиуны, и з довотчики в городе, а сами наместники и тиуны, и до- вотчики по погостам луков писати и корм брати не ездят»[285]. Понятно, что это условие также должно было препятствовать властному произ­волу при собирании пошлин.

6.2. Создание новых органов власти

В связи с выдачей уставных грамот необходимо кратко напом­нить об еще одном, значительно более масштабном процессе, протекавшем в XVI в. в сфере общественно-политических отношений. В рамках становления государственности того типа, который характерен для Нового времени, на территории Московской Руси закладывались ос­новы сословно-представительной, а затем и абсолютной монархии. Обе эти стадии нашли яркое отражение в правлении Ивана IV, в создании губных и земских органов, в поместной реформе, создании опричнины и государева Двора. В рамках этих реформ происходила перестройка сис­темы местного и высшего управления, оформилась система центрального управления и сложился слой профессиональных управленцев-дьяков.

При этом все эти изменения носили объективный характер и не мо­гут быть связаны исключительно с волей Ивана IV, хотя его неординар­ный ум и характер способствовали более динамичному протеканию рассматриваемых процессов.

Первые губные грамоты известны уже с 1539 г. В соответствии с ними по волостям и городам из уездных детей боярских избирались губные старосты и целовальники (из тяглых людей, т. е. из посадской и сель­ской верхушки). С одной стороны, эти органы, как мы уже видели из материала, рассмотренного выше, создавались в рамках борьбы с про­изволом местных властей и теми формами коррупции, которые начали осознаваться в общественном сознании в это время как противообще­ственные и противоправные деяния. С другой стороны, создание новых органов самоуправления, которые в той государственно-политической системе были встроены и в систему государственного управления (в част­ности, через прямое подчинение центральным органам), являлось важ­ным шагом в т. н. «дворянской революции», перераспределении по­литического влияния в правящем классе Московского государства от крупных феодалов в руки среднего и мелкого дворянства. Кроме того, рост преступности, вызванный в том числе обострением социальных противоречий, приводил к осознанию средними слоями господствую­

щего класса (той самой посадской верхушки и дворянства) необходи­мости усиления защиты своих интересов посредством создания новых судебных и полицейских органов, находящихся под их контролем через сословно-представительные начала.

Из ведения наместников и волостелей, равно как и иных кормлен­щиков, изымались и передавались в руки губных органов сыск и рас­права над разбойниками, а позднее и дела о «ведомых татех». В ст. 60 Судебника 1550 г. это ограничение компетенции кормленщиков, ранее устанавливавшееся отдельными грамотами, было распространено на всю территорию страны: «А приведут кого в розбое или кого в суде до­ведут, что он ведомой лихой человек розбойник, и наместником тех от- давати губным старостам»1. Если на первых порах губные органы могли приводить к ограничению властного произвола, то с течением времени новые органы самоуправления проникались теми же и новыми корруп­ционными пороками, всё большее значение имела полицейская функ­ция, губное право привело в целом к ужесточению наказаний под видом заботы о населении.

Перераспределение властных полномочий приве­ло к определенной демократизации в том смысле, что властный произ­вол теперь осуществлялся другой группой правящего класса, более ши­рокой, но массы местного населения по-прежнему страдали от того же властного произвола и разнообразных форм коррупции, бенефициаром которых теперь являлись среднее дворянство и посадская верхушка.

Уже в рамках выдачи губных грамот был нанесен серьезный удар по системе управления через кормления. В уже упомянутой ст. 60 Су­дебника 1550 г. наместники и волостели указываются наряду с губны­ми органами, но уже в 1555 г. в указе от 28 ноября о татебных делах ни наместники, ни волостели не упоминаются, а вся процедура расправы с татями находится в руках губных органов[286][287]. То есть система кормлений в это время ликвидируется, о чем говорится в летописной записи о цар­ском указе об отмене кормлений и введении земского самоуправления:

«во градех и в волостех расчинити старосты, и соцкие, и пятидесяцкие, и десяцкие ... чтоб им разсужати промеж разбои, и татбы, и всякие дела, отнюдь бы никоторая вражда не именовалася, также ни мзда неправед­ная, ни лживое послушество»1.

Эта запись очень интересна в том отношении, что раскрывает связь этих преобразований в сфере управления с противодействием корруп­ции. Установление выборных представительных органов напрямую связывается с противодействием подкупу и лжесвидетельству - «ни мзда неправедная, ни лживое послушество». Тут явно речь идет о взят­ках, и непонятно, имеется в виду расширительная трактовка или всё-та­ки указаны наиболее распространенные пороки системы управления и суда, для противодействия которым вводились новые органы, - ско­рее всего, второе.

Система кормления предполагала соединение в себе и общего ин­тереса, и частного, и это было хорошо очевидно современникам. На­пример, в летописном рассказе об отмене кормлений это понимание отражено: «А по се время бояре, и князи, и дети боярскые сидели по кормлением по городам и по волостем для росправы людем и всякого устроения землям и собе от служеб для покою и прокормления»[288][289]. Од­нако это единение противоположных начал оказалось крайне неустой­чивым и постоянно склонялось в пользу преобладания частного инте­реса, что приводило к углублению социальных конфликтов: «. многие грады и волости пусты учинили наместникы и волостели . не быша им пастыри и учители, но сътворишася им гонители и разорители.»[290].

Земские грамоты 50-х свидетельствуют о концентрации в руках зем­ских старост наместничьего суда в полном объеме, но ничего не говорят о сыскном процессе, применяемом губными старостами (повальный обыск и пытка)[291]. В целом же царские приговоры «о кормлениях и службе»

1555/56 гг. - крупнейшая реформа по перестройке всей системы мест­ного суда и управления, соединившая в себе противоположные поли­тические начала - сословного представительства и приказного строя - в государственном устройстве нового типа.

Подобно тому, как в системе кормления сосуществовали два про­тивоположных начала - общественный и частный интерес, в новой си­стеме управления тоже было заложено внутреннее противоречие. Это противоречие существует в рамках взаимодействия противоположных начал, пришедших к своеобразному, но органичному сочетанию в но­вом строе московской монархии XVI в. - это тенденция к усилению со­словного представительства и тенденция к усилению приказного строя (и в целом вертикали управления). Нельзя сказать, что одно начало отражает тенденцию к ограничению коррупции, а другое - наоборот1, в обеих тенденциях присутствует та же борьба между общественным и частным интересами. И в этом смысле проблема коррупции и даже отдельных ее конкретно-исторических форм не была решена институ­циональными преобразованиями XVI в., они вывели эту проблему на новый, более сложный уровень, в связи с чем мы выше видели усложне­ние форм коррупционной деятельности.

При этом очень важно видеть социально-экономическую основу протекавших в XVI в. государственно-политических и правовых про­цессов. В условиях феодального общества, в рамках феодального права коррупция как явление невозможна, и в этом смысле система кормле­ний - тому подтверждение. В эпоху ее господствующего существования в общественном сознании не возникало представления о том, что про­извол лица, осуществляющего власть, может включать в себя конфликт общественного и частного интереса. На мой взгляд, это коренное изме­нение подхода к правопониманию, которое позволило обществу «уви­деть» творимый властью произвол и несправедливость как преступле- [292]

ния, Н. М. Золотухиной было сформулировано через противопостав­ление концепции «правды» в период X-XII вв. и в период XVI в.: если в X-XII вв. «правдой» являлось волеизъявление и действия княжеской власти и ее слуг, то в XVI в. «закон, обязательный для исполнения всем народом, самим верховным правителем и назначаемыми им чиновни­ками ... стал толковаться как частичное воспроизведение “правды”»1. Полагаю, что этому наблюдению можно скорректировать указанные рамки периодов, отодвинув верхнюю границу первого периода до XV в.

Само осознание проблемы коррупции и обществом, и верховной вла­стью стало возможно в условиях нарастания товарного характера эко­номики, развития товарно-денежных отношений и капиталистическо­го уклада. В этом смысле до сих пор юридической наукой в полной мере не использован потенциал советской исторической науки, в рамках которой была обоснована концепция перехода в XVI-XVII вв. к «нисхо­дящему» этапу развития феодализма, основным содержанием которого являлся генезис капитализма[293][294].

6.3. Принципы осуществления суда и управления

Важным средством в противодействии различным формам коррупции являлось усиление уже существующих или введе­ние новых принципов осуществления суда и управления, наличие кото­

рых должно было подорвать объективные основания для возникнове­ния и существования соответствующих форм коррупции.

В рамках этого направления широко представлены меры по замене назначаемых должностных лиц выборными лицами от местных общин, повлиять на которые у населения было больше возможностей, т. е. на­лицо расширение принципа публичности.

Выборные земские и губные органы местного самоуправления, по­явившиеся в XVI в., возникли на основе существующей традиции пуб­личности суда, осуществления судебной функции с участием общества. В Судебнике 1497 г. (ст. 38) специально подчеркивалось, что бояре и дети боярские, «за которыми кормления с судом с боярским», должны осу­ществлять суд при участии дворского, старосты и лучших людей, т. е. представителей местной общины1. Надо отметить, что перечисленные представители общины не люди по выбору, они входят в состав суда в соответствии со своим положением в местном обществе[295][296].

Благодаря этому направлению в системе московского местного само­управления появляются многочисленные приказчики, старосты, цело­вальники, десятские, пятидесятские, сотские[297]. На них перекладывались некоторые функции, которые ранее выполняли государственные долж­ностные лица, в том числе весьма обширные функции по борьбе с пре­ступностью. Кроме того, представители общин получили дополнитель­ные полномочия - ведение судного списка и хранение одного экземпляра.

Институт целовальников получил распространение в северо-запад­ных русских землях, по мере распространения власти московских кня­зей в этом регионе этот институт предоставлялся отдельным террито­риям в качестве особого права, но, вероятнее всего, речь шла о подтверж­дении правового института, являвшегося элементом местной правовой традиции. Согласно некоторым исследователям, в московском праве XVI в. целовальники меняют свой характер и превращаются в аналог

присяжных заседателей1. Впрочем, и в XVI, и в XVII вв. мы можем наблю­дать значительное количество примеров сохранения целовальниками своего значения выборных от местного населения, на которых возлага­лись определенные функции местного управления[298][299], в том числе функ­ция ограниченного контроля со стороны общества за деятельностью административно-судебного аппарата.

Говоря о расширении принципа публичности, нужно иметь в виду, что в период XV-XVI вв. и на северо-западе русских земель, и в москов­ском праве можно наблюдать в то же время постепенный процесс огра­ничения принципа публичности суда (перенесение судебного заседания в специальные помещения, ограничение доступа туда и т. п.), связанный с усилением государственной власти и ее претензиями на монопольное ре­гулирование общественных отношений. В этом смысле сохранение этого принципа в составе уставных грамот, а затем Судебника является важной характеристикой антикоррупционной политики правительства Ивана IV

Также предупредительную функцию носило усиление письменного характера судебного разбирательства. Требование письменного оформ­ления судебного процесса, составления протокола (судного списка) со­держится и в царском Судебнике (ст. 29), и в губных грамотах (ст. 6 Губ­ной Белозерской грамоты)[300].

Наличие судного списка существенно ограничивает возможности произвола должностного лица, оставляя документальные следы про­изведенного разбирательства, на основании которых вышестоящая инстанция может выявить нарушения. На эту функцию письменного характера судебного процесса указывает и требование держать копию судного списка у представителей местной общины.

Новые выборные органы власти действовали на основе принци­па коллегиальности, который реализовывался и в деятельности цер­ковных органов, и даже в деятельности наместников и волостелей (по

крайней мере, по уставным грамотам). Любопытно, что когда начали поступать жалобы на новые выборные органы местного самоуправле­ния, которые оказались подвержены тем же порокам, что и прежние, в качестве решения предлагалось дальнейшее, еще большее расши­рение принципа коллегиальности. Так, в случае жалоб на предвзятые судебные решения конкретных губных старост предписывалось соби­рать съезд с привлечением других старост: «А на которых старост губ­ных бьют челом бояром исцы, что их судят и обыскивают про них не по дружбе, и бояря тем губным старостам примешивают из ыных губных старост, чтоб с теми старостами съезжались и обыскивали вместе.»1.

Это трудно определить как принцип объективности, но из некото­рых актов видно, что при рассмотрении дел особое внимание уделялось выявлению из всех опрашиваемых людей заинтересованных лиц. При­говор о губных делах 22 августа 1556 г. предписывал вообще исключать из числа опрашиваемых лиц всех родственников истцов и ответчиков, а также всех лиц, связанных с делом или находящихся в сговоре («посыла- ти обыскивати по ищеиным речем или по ответчиковым ... опричь их ро­дов и заговоров»)[301][302]. Упоминание в этом приговоре «заговоров» отсылает к известной форме коррупции, связанной с ложными обвинениями.

Нередко принципы формулировались негативно - например, право­судие должно осуществляться «безпосулно» и «безволокитно». И кон­кретно против волокиты, и в целом как эффективная мера противо­действия коррупции могут рассматриваться предпринимаемые прави­тельством Ивана IV меры по упрощению делопроизводства, различных бюрократических процедур. Это направление отражено, например, в ука­зе от 17 февраля 1558 г. о высылке в Москву записей показаний свиде­телей, а не их самих: «А верити велел государь по тем списком губным старостам, каковы они списки пришлют за своими руками, и за печат- ми, и за обыскных людей руками, и по тем список и управа чинити, как в тех списках будет написано»[303].

6.4. Шеры уголовно-правового и гражданско-правового характера

Другие способы борьбы с коррупцией - прежде всего меры уго­ловного и гражданско-правового характера - гораздо чащепривлекают внимание исследователей. Достаточно обоснованным яв­ляется мнение, что угроза уголовного наказания эффективно сдержи­вала развитие коррупции1. Объективные особенности источниковой базы не позволяют уверенно судить о том, насколько на самом деле были эффективны эти меры, однако на основе анализа применявшихся мер ответственности можно сделать вывод о том, на осуществление ка­ких функций они были направлены: 1) функция возмещения причинен­ного ущерба; 2) функция собственно наказания и устрашения (высшая мера проявления - смертная казнь). Относительно первой функции нужно отметить, что речь шла прежде всего о возмещении ущерба на­селения, пострадавшего от преступных действий должностного лица[304][305].

На рубеже XV-XVI вв. в московском законодательстве нет явных по­пыток противодействовать коррупции через установление мер уголов­ной и гражданской ответственности. Статьи Судебника 1497 г. (33, 34, 38, 67) осуждают посулы и предписывают всем должностным лицам ад­министративно-судебного аппарата воздерживаться от взятия посулов, однако никакая ответственность не предусматривается.

Реальная работа в этом направлении противодействия коррупции проявилась в Судебнике Ивана IV, который не просто повторяет «при­сягу судей» из Псковской Судной грамоты, но и устанавливает конкрет­ные меры ответственности для судебных чиновников, взявших посул для вынесения неправосудного решения: «.взяти исцов иск, а пошли­ны царя и великаго князя, и езд, и правда и пересуд, и хоженое, и пра­вой десяток, и пожелезное взяти втрое, а в пене что государь укажет»[306].

Судебный чиновник, взявший взятку и вынесший заведомо неправиль­ное решение, несет гражданско-правовую (возмещает пострадавшей стороне сумму иска и судебные расходы) и уголовно-правовую ответ­ственность. Последняя имеет неопределенный характер и зависит от царского волеизъявления.

Неудивительно, что в историко-правовой литературе нередко вы­сказывается мнение об «особой строгости» Судебника 1550 г. по отно­шению к представителям судебно-административного аппарата, уличен­ным в злоупотреблениях1. Если ст. 67 Судебника 1497 г. предусматрива­ла только гражданско-правовую ответственность для лжесвидетеля, то при ее включении в состав Судебника Ивана IV (ст. 99) санкция допол­няется торговой казнью[307][308].

Эта тенденция постепенно усиливалась, от второй половины XVI в. сохранились грамоты, в которых упоминается смертная казнь за кор­рупционные преступления (и возмещение иска из имущества долж­ностного лица): «а учнуть приказщики и старосты и губные целовал- ники разбойные и татиные дела делати кому норовячи по посулом, или кому мьстяся по недружбе, и им от меня . быти самим кажненым смертью, и истцевы иски велети имати из их животов»[309]. Впрочем, надо отметить, что суровое наказание здесь применяется не к государствен­ным чиновникам, а местным выборным, причем к их низшему звену - приказчикам, старостам и губным целовальникам.

На новые выборные органы поступало много жалоб, появлялись новые составы коррупционных правонарушений. В некоторых случаях, где не было очевидного ущерба, предписывались меры воздействия, которые носили не столько характер наказания, сколько предупрежде­ния и воспитания. Например, в связи с поступлением жалоб на то, что избранные на местах губные старосты не выполняют своих функций, а, прикрываясь статусом, живут в Москве и решают собственные дела, приговор о разбойных делах от 18 января 1555 г. предписывал в первый

раз высылать на поруки, во второй - сажать в тюрьму «на время»: «А ко­торые старосты крест целовали, и те губные старосты живут на Москве за своими делы, а с Москвы не едут, и тех старост ссылати с Москвы за поруками; а появятца опять, а с Москвы не поедут, ино их сажати в тюр- му на время»1. Тюремное заключение «на время» в московском праве носило, прежде всего, характер процессуальной меры, а также применя­лось для «острастки» лица, к которому нет необходимости применять более суровые меры уголовного наказания.

В целом тенденция по установлению мер уголовной и гражданско- правовой ответственности за коррупцию имеет ограниченный и непо­следовательный характер.

По Судебнику 1550 г. видна дифференциация подхода к наказанию в зависимости от должностного положения лица, совершившего пра­вонарушение: законодатель уверенно прописывает конкретные меры ответственности для дьяков или подьячих, но устанавливает неопреде­ленное наказание для их руководства. Так, по ст. 4 для дьяка, фальсифи­цировавшего за взятку судный список, предусматривалось тюремное заключение и гражданско-правовое возмещение в размере половины суммы иска[310][311]. За такое же деяние подьячего ожидала торговая казнь[312]. То есть работала перевернутая логика: несмотря на большую обществен­ную опасность коррупционных действий высокопоставленных долж­ностных лиц, они подвергались менее суровой ответственности, чем их подчиненные.

Непоследовательность и ограниченный характер мер, предприни­маемых против коррупции, видны и в других случаях, но в сравнении правовых норм рубежа XV-XVI вв. и середины XVI в. видны изменения. Например, для противодействия волоките ст. 32 Судебника 1497 г. предусматривает возможность возмещения пострадавшей стороне ее затрат - но это возмещение взыскивается с противной стороны, долж­ностное лицо, которое, собственно, и виновно в волоките, никакой от­

ветственности не несет1. В большинстве статей о посуле, как уже было показано в соответствующем параграфе, великокняжеский Судебник обходился декларативным запрещением взяток, без установления меры ответственности.

Другая ситуация в царском Судебнике, где, например, того же недель- щика, уличенного в том, что он отпустил разбойника за взятку (ст. 53), ожидает не только гражданско-правовая ответственность (возмеще­ние суммы иска), но и уголовно-правовые последствия - торговая казнь и тюрьма[313][314].

Говоря о непоследовательности борьбы с коррупцией, можно еще раз отметить, что царский Судебник предусматривает суровые меры ответственности для истца, который не смог доказать свое обвинение в адрес должностного лица. В ст. 8 Судебника 1550 г. показательно рас­крывается ограниченность подхода к противодействию коррупции: с одной стороны, вводится штраф в тройном размере за взятое судеб­ным чиновником сверх положенного сбора; с другой стороны, в той же статье установлена ответственность в виде битья кнутом и тюремного заключения для истца, который не смог доказать свое обвинение долж­ностного лица, «что взяли на нем сверх пошлин лишек»[315].

Кроме того, многие исследователи видят в попытках ограничить скоморошество, в том числе запрещение в рамках Стоглава, запрет «критики снизу», стремление ограничить общественную реакцию на властный произвол, несправедливость и беззаконие[316].

Очевидно, что Судебник отражает интересы правящего класса и фор­мируемого им административного аппарата. Эта особенность противо­действия коррупции отражена в словах Н. Е. Носова о губной реформе: «первая общегосударственная реформа местного управления, осущест­вленная московским правительством в интересах широких слоев уезд­

ного дворянства и направленная на укрепление аппарата управления Русского централизованного государства»1. До реформы Ивана IV эти группы населения, дворянство и посадская верхушка, сами страдали от властного произвола местных властей, по итогам реформы они не только получили властные полномочия, но и существенно расширили свои возможности по ущемлению общего интереса в свою пользу. Бу­дучи наложенной на политическую борьбу внутри правящего класса, борьба с коррупцией не могла не иметь непоследовательного и ограни­ченного характера, нередко превращаясь в удобное средство расправы с конкретными политическими противниками, а самое главное, у тех сил, которые ее проводили и направляли после перераспределения вла­сти внутри правящего класса, не было никаких мотивов покуситься на материальные основания коррупции.

6.5. Шеры позитивной ответственности

Казалось бы, древнерусское право домосковского периода, где возмещение ущерба имело значительно большее значение, чем наказание, которое характеризовалось активным участием обще­ства в реализации судебной функции, должно предоставить полезный опыт законодательного регулирования вознаграждения граждан за сообщения о правонарушениях и опыт правоприменительной практи­ки. Однако в источниках права домосковского периода мы не находим распространенной практики вознаграждения за сообщение о совер­шившемся правонарушении. Те выплаты частноправового характера, которые мы видим в источниках древнерусского права, представляют собой возмещение ущерба, а не вознаграждение за сообщение о право­нарушении. Более того, ряд специфических институтов говорят об аб­солютном преобладании форм негативной юридической ответственно­сти. Ярким примером в данном случае будет являться институт «дикой виры», предусматривавшей ответственность всех членов общины, на [317]

территорию которой привел «след» преступления, но которые всё рав­но отказались назвать преступника1.

В чем можно усмотреть причины такого положения? С одной сто­роны, в этот период судебная функция не была еще полностью узур­пирована государственной властью, в связи с чем он характеризовался активным участием общества в реализации правоохранительной функ­ции. С другой стороны, именно это обстоятельство препятствовало появлению самой идеи выплачивать вознаграждение членам общины за сообщения о правонарушениях, то есть за действия, которые и так находятся в их интересах. Важной причиной являлись и особенности су­допроизводства, в силу которого лицо, заявлявшее о правонарушении, выступало истцом, то есть отсутствовал тот субъект, который мог бы выплатить лицу, сообщившему о правонарушении, вознаграждение.

Этим субъектом в московский период развития права становится государственный аппарат, к представителям которого может обратить­ся лицо, сообщающее о правонарушении, после чего уже представите­ли государственной власти проводят преследование правонарушителя и взыскивают с него причиненный общественным интересам ущерб. В таких условиях появляется возможность для вознаграждения лица, сообщившего о правонарушении. Еще в Двинской уставной грамоте исследователи видят прежнее преобладание активной роли общины в осуществлении правосудия[318][319], однако в XVI в. ситуация кардинально меняется, государственная власть получает приоритет в возбуждении дела и его рассмотрении.

В публично-правовых грамотах XVI в. появляются положения, ко­торые можно с большей или меньшей уверенностью трактовать как первые примеры установления вознаграждения за сообщение о право­нарушении. В частности, в контексте рассматриваемой тематики пред­

ставляют интерес положения уставных таможенных откупных грамот, согласно которым половина суммы взыскиваемых за нарушение тамо­женных правил штрафов поступала в пользу откупщиков1. С одной сто­роны, откупщик при получении таможенной грамоты фактически на­делялся некоторыми публично-правовыми функциями и выступал как представитель власти, поэтому трудно рассматривать этот случай как выплату вознаграждения частному лицу за сообщение о совершенном правонарушении. С другой стороны, сам текст таможенных грамот под­черкивает именно этот аспект - вознаграждение лица, которое довело до сведения властей информацию о совершенном нарушении установ­ленных правил: «...и на техъ людях доведчи [выделено мною. - Ю. О.] откупщик емлет по полуполтине; а дворники емлют на тех же людях по полуполтины ж»[320][321].

Аналогичные установления встречаются в оброчных таможенных грамотах, которые также передавали некоторые публично-правовые функции в частные руки - в данном случае светским или духовным фе- одалам[322]. При этом в тех же грамотах не предусматривается никакого вознаграждения для должностных лиц, которые выявили нарушения со стороны самих откупщиков[323].

Учитывая, что в это же время в источниках права прослеживается последовательное ограничение института «самосуда», частноправовой

расправы, допустимо предположение, что распространение вознаграж­дения за сообщение о правонарушении являлось одним из способов укрепить сосредоточение судебных функций в руках государственной власти (принуждение - через установление уголовно-правового пре­следования за самосуд, стимулирование - через установление возна­граждения за обращение к посредничеству государственных органов для реагирования на преступное деяние).

Косвенно это предположение подтверждается тем, что в губных гра­мотах XVI в. мы видим, как государственная власть в условиях небыва­лого роста преступности передает некоторые судебные функции мест­ным общинам, подчеркивая, что расправа над преступниками в рамках оговоренных полномочий не является самоуправством1.

Своеобразной параллелью рассмотренным выше положениям та­моженных откупных и оброчных грамот является перечисление в губ­ных грамотах конфискованного имущества преступников, оставшегося после возмещения ущерба пострадавшим, в пользу местных губных ор­ганов: «а что розбойничьих животов у исцовых исков останется, и вы бы то продавали у Соли по цене да те бы есте денги держали у себя.»[324][325]. Для контроля за расходованием конфискованного имущества состав­лялся список, который предоставлялся в Разбойный приказ, но само имущество поступало в пользу общины.

Наиболее отчетливо вознаграждение за сообщение о правонаруше­нии фиксируется в уставных грамотах XVI в. в связи с попытками огра­ничить произвол чиновников: «А учнут те выборные старосты и цело- валники судити непрямо и другу в суде учнут норовити, а недругу мсти- ти, и посулы и поминки имати, и нашего царьского и земского дела по нашему крестному целованью не учнут беречи и правити по нашему уложенью, и учинится каково лихо их хитростью или небереженьемъ, а доведут на них и уличат их в том, и тех судей и целовалников казни- ти смертною казнью без отпросу; а животы их и статки взяти да розда-

ти истцем, а достал тем людем, кто на них доведет»1. Неправедный суд и нарушение присяги, будучи доказаны, влекли за собой смертную казнь и конфискацию имущества, при этом конфискованное имущество использовалось для удовлетворения претензий истцов (возмещения ущерба пострадавшим), а оставшаяся сумма выплачивалась тем лицам, которые сообщили о преступных действиях судей.

Таким образом, обращение к раннему этапу становления института вознаграждения за сообщение о правонарушении позволяет говорить о достаточно явно выраженной тенденции эволюции от преобладания форм негативной юридической ответственности ко всё более широко­му использованию форм позитивной юридической ответственности как эффективному средству противодействия преступности и поддержа­ния правопорядка. Наличие такой тенденции прямо указывает на не­обходимость поддержки существующей тенденции расширения форм активного участия граждан в обеспечении правопорядка, в том числе поддержания инициатив о введении вознаграждения за сообщения о пре­ступлениях коррупционной направленности. [326]

Ю. В. Оспенников

Очевидно, что принципиальное значение для разрешения дис­куссии о времени появления коррупции как правового явления имеет вопрос о времени складывания государства. Существуют серьез­ные основания полагать, что в своей зрелой стадии государственность оформляется на Руси только в XVI в., когда окончательно разделяются частноправовая и публично-правовая сферы, когда складываются бю­рократический аппарат и штат профессиональных управленцев. В пре­дыдущие века, в эпоху становления государственности, когда многие признаки государства еще не проявились и не сформировались, не было достаточных оснований для проявления коррупции, не было основа­ний для ее выделения общественным сознанием как самостоятельного явления. Именно в XVI в. приходит новое понимание правонарушения как деяния, нарушающего не какой-то интерес, а норму, установленную государственной властью, в это время появляется новая концепция наказания взамен прежнего возмещения ущерба и восстановления ба­ланса. Новое право, создаваемое государственной властью, всё больше вытесняет обычно-правовую традицию, не предполагавшую отдельно­го существования частного интереса как значимого явления, поскольку для нее немыслимо выживание индивида, отдельно стоящего от обще­ства, от «мира».

Поэтому именно на рубеже XV-XVI вв. происходит становление самой проблемы коррупции, именно в это время в результате реформ административно-судебного аппарата осознается в массовом сознании и происходит разграничение общего и частного интереса, в том числе частного интереса лиц, выполняющих определенные публично-право­Форяы коррупции и противодействие ия в Шосковскоя государстве XV-XVI вв.

157

вые функции. Масштабный кризис первой половины XVI в. - результат обострившихся общественных противоречий - нашел свое проявле­ние в том числе через острое восприятие обществом несправедливо­сти и властного произвола, которые в это время начинают осознаваться как особое явление, как формы коррупции. Это определило повышен­ное внимание верховной власти к проявлениям коррупции и выработ­ку системы мер противодействия ей.

В ходе проведенного исследования удалось выявить разнообраз­ные конкретно-исторические формы коррупции, многие из которых ранее не выделялись, была предложена гипотеза эволюции некоторых разновидностей. Их разнообразие и сходство некоторых проявлений с современными аналогами удивляют: подарки и посулы, взимание по­боров сверх меры, неисполнение должностных обязанностей, ложные обвинения с целью захвата имущества, волокита и другие способы ис­пользования судебной власти в частных интересах, прямое хищение собранных в пользу казны денежных сумм, незаконное задержание и содержание в тюрьме, навязывание услуг, захват земельных участ­ков через подкуп писцов, соответствующим образом «исправлявших» документы, сговор с целью завышения цен и др. В параллельной под­системе церковного права существовали аналоги тех форм коррупции, которые были известны светскому праву: вымогательство подарков за осуществление должностным лицом его функций, волокита, неправый суд, сговор судебных чиновников с истцом, содержание в монастырях родственников за счет монастырских доходов, помещение в богадельни здоровых людей за вознаграждение и др. В этой же подсистеме симо­ния, в домосковский период не вызывавшая серьезных дискуссий, на­чинает восприниматься как порок церковного устройства, осознается как коррупционное явление.

У правящего класса есть как законные, так и незаконные способы удовлетворения частных интересов в ущерб общим, поэтому конкрет­но-исторические формы коррупции в общем виде могут быть поделе­ны на две основные группы: 1) формы, которые признаются правонару­шениями и преследуются по закону; 2) формы, которые узаконены. По сути, они присутствовали в неразделенном единстве в системе кормле­

ния (говоря о поздней стадии ее эволюции), в XVI в. они разделяются, причем в конкретных антикоррупционных мероприятиях XVI в. видны меры, предпринимаемые и против первой группы, и против второй.

Учитывая, что конкретные формы коррупции оказались «на острие» проявившихся общественных конфликтов начала XVI в., правящие кру­ги были вынуждены разрабатывать подходы по противодействию кор­рупции. Один подход основывался на традиционной модели и озвучи­вался, в частности, большинством церковных иерархов на соборе 1551 г. Он исходил из системных связей, которые выстраиваются в рамках вер­тикали: божественные правила - правомерное поведение (отклонение в поведении вызвано моральными качествами согрешившего, это осту­пился конкретный человек). В основе правил - божественная воля, ко­торая непознаваема и выражается для людей через конкретные пред­писания, поэтому неправомерное поведение - это неисполнение или ис­кажение этих предписаний. Противодействие возможно через систему мероприятий, направленных на духовное исправление оступившихся и поддержание определенной системы ценностей, которые удержива­ют конкретного человека от совершения проступка.

Другая модель предполагает, что неправомерное поведение являет­ся результатом объективного конфликта между частным и общественным интересами, поэтому эффективное противодействие возможно через воздействие на материальные основания коррупции, ликвидацию ма­териальных оснований частного интереса. Например, для искоренения разнообразных форм коррупции в монастырях бесполезно пытаться исправлять монахов - нужно ликвидировать личную собственность мо­нашествующих, введя общность имущества. Это объективно подорвет базу для коррупционных правонарушений. Именно такой подход озву­чивал Иван IV, указывавший в качестве основания, первопричины всех остальных пороков, от которых страдают общество и административно­судебный аппарат, «сребролюбие», «корысть», т. е. частный интерес.

В столкновении этих подходов, которые прослеживаются и в дис­куссиях рубежа XV-XVI вв., и в дискуссиях середины XVI в., очевидно противоречие между материалистическим и идеалистическим пони­манием причин коррупции. При этом, чтобы не впадать в вульгарный

материализм, необходимо специально оговорить, что речь идет о пре­обладающем воздействии материальных оснований, идеальные факто­ры также влияют, но в рамках «иерархии» материальных и идеальных факторов.

Распространена точка зрения, что коррупцию невозможно полно­стью искоренить, а также ее крайнее выражение - что в силу неиско­ренимости коррупции нужно научиться с ней сосуществовать и лега­лизовать ее. Как и всякий другой общественный порок, коррупция мо­жет быть искоренена при условии научного подхода к этой проблеме, выявления ее подлинных оснований и реальной, а не демонстративной борьбы с нею.

Наиболее радикальную программу борьбы с коррупцией (озвучен­ную в царских речах в Стоглаве, а еще ранее некоторыми церковными мыслителями, в частности, Иосифом Волоцким) теоретически можно было попытаться реализовать в сфере церковного права и управле­ния. Возможно, ее на самом деле пытались провести на соборе 1551 г. В церковной сфере для нее были реальные организационные основы, но последовательная политика по ее реализации непременно столкну­лась бы с сопротивлением значительной части духовенства, особенно высшего. Собственно, даже попытка ее озвучить на соборе 1551 г. уже вызвала мощное сопротивление и демонстративное отсутствие ее по­нимания.

В светской сфере даже не было таких образцов альтернативного устройства, какие могла предоставить церковная жизнь. А радикальная программа противодействия коррупции неизбежно вызвала бы сопро­тивление разных групп правящего класса, составлявших кадровый со­став административно-судебного аппарата.

Подход по противодействию коррупции, предложенный Иваном IV (или его правительством, наиболее явно он озвучен в речах, приписы­ваемых самому царю), отражался в его политике в социально-полити­ческой сфере: политическая власть перераспределяется из рук кня­жеско-боярской аристократии в руки среднего и мелкого дворянства. Первые ставили личные интересы превыше общественных, в своих владениях они реализовывали публично-правовые функции, нераз­

рывно связанные с частной властью. Само существование вторых было связано с идеей выполнения публично-правовых функций в интересах общества, государства. При этом, конечно, тоже были злоупотребления, но сама модель отличается существенно. В этом смысле процесс борьбы с коррупцией оказался органично встроен в политическую борьбу вну­три господствующего класса. Это обстоятельство объясняет некоторые особенности противодействия коррупции в XVI в., когда одни должност­ные лица получали наказание за коррупционные деяния, а другие - нет, когда обвинения в злоупотреблениях и властном произволе оказыва­лись удобным поводом для расправы с конкретными политическими фигурами.

Если с боярством и так шла борьба, то поддержка дворянства и ду­ховенства была жизненно необходима царской власти, поэтому реали­зация радикальной программы была заведомо невозможна. И в этом смысле, конечно, есть основания рассматривать озвученные церковны­ми и светскими деятелями основные положения этой программы как средство давления на определенные политические силы с целью заста­вить их согласиться на меньшие уступки, однако глубина понимания системных связей, вызывающих к жизни разнообразные обществен­ные пороки, всё-таки позволяет предполагать наличие искреннего ин­тереса отдельных государственных деятелей к радикальному проекту и возможностям его реализации.

Радикальный подход, конечно, в том обществе не мог возобладать, в результате чего политика противодействия коррупции оказалась непоследовательной и ограниченной. Более того, она объективно не могла привести к каким-то значимым успехам, поскольку не затраги­вала материальных оснований коррупции. На смену одним, простым, формам пришли более сложные, которые было сложнее выявлять, осо­бенно в условиях сохранявшейся сверху донизу коррумпированности административно-судебного аппарата, некоторые формы коррупции перешли в узаконенную коррупцию.

Система средств противодействия коррупции включала в себя ин­ституциональные средства (реформы системы управления и суда), изме­нение принципов осуществления административно-судебной деятельно-

сти (публичность, гласность, упрощение бюрократических процедур), создание правовых основ управления и суда и широкое их обнародо­вание, установление комплекса мер уголовно-правовой и гражданско- правовой ответственности за коррупционные преступления, введение мер позитивной ответственности.

Проведенное исследование показывает, что, выстраивая систему противодействия коррупции, важно понимать иерархию причин кор­рупции. Преобладающее значение имеют материальные основания, не­посредственно вытекающие из особенностей экономического уклада (как правило, сочетания разных укладов) и соответствующих особенно­стей социальных отношений. Например, господство частной собствен­ности на средства производства неизбежно приводит к социальным отношениям на основе эксплуатации человека человеком для лично­го обогащения, а сама эта модель получает соответствующее отраже­ние в праве и идеологии, признающей приоритет частного интереса. Соответственно, в рамках этой модели попытки использовать духов­но-нравственные средства воспитания неких антикоррупционных цен­ностей и нетерпимого к коррупции поведения будут носить заведомо ограниченный характер, поскольку направленность процессов в соци­ально-экономической сфере объективно противоречит этим ценност­ным установкам.

Поэтому разного рода кодексы этики и тому подобные акты воспи­тательной направленности не могут иметь сколько-нибудь серьезного эффекта, пока не начата работа по ликвидации материальных основа­ний коррупции. Если такого рода работа начнет проводиться, воспита­тельные средства будут иметь эффект, но опять же - как дополнитель­ное средство.

<< | >>
Источник: Оспенников, Ю. В., Гайденко, П. И.. Формы коррупции и противодействие им в Московском государ­стве XV-XVI вв. : монография / Ю. В. Оспенников : Введение, Глава II, Заключение; П. И. Гайденко : Глава I. - Самара : Научно-технический центр,2020. - 178 с.. 2020

Еще по теме § 6. Противодействие коррупции:

  1. Проблемы формирования информационного и кадрового обеспечения, создания научно-исследовательской и учебной базы налогового контроля, пути их решения
  2. Библиографический список
  3. § 1. Категория «общественный контроль» в науке информационного права и информационном законодательстве
  4. ВВЕДЕНИЕ
  5. СПИСОК ВИКОРИСТАНИХ ДЖЕРЕЛ
  6. 2.1. Организованная преступная группа
  7. Список использованных источников
  8. Сравнительно-правовой анализ наказаний, связанных с ограничением свободы, в России и зарубежных странах
  9. § 4. Реализация позитивной юридической ответственности в области антикоррупционной политики государства в системе органов исполнительной власти в Российской Федерации
  10. Правовые стратегии в иных формах современного права
  11. § 4. Правовая легитимация государс твенной власти в современной России
  12. Оспенников, Ю. В., Гайденко, П. И.. Формы коррупции и противодействие им в Московском государ­стве XV-XVI вв. : монография / Ю. В. Оспенников : Введение, Глава II, Заключение; П. И. Гайденко : Глава I. - Самара : Научно-технический центр,2020. - 178 с., 2020
  13. Содержание
  14. § 2. Социальные и культурные истоки коррупции
  15. Глава II ФОРМЫ КОРРУПЦИИ И ПРОТИВОДЕЙСТВИЕ ЕЙ В СВЕТСКОМ ПРАВЕ Ю. В. Оспенников
- Авторское право РФ - Аграрное право РФ - Адвокатура России - Административное право РФ - Административный процесс РФ - Арбитражный процесс РФ - Банковское право РФ - Вещное право РФ - Гражданский процесс России - Гражданское право РФ - Договорное право РФ - Жилищное право РФ - Земельное право РФ - Избирательное право РФ - Инвестиционное право РФ - Информационное право РФ - Исполнительное производство РФ - История государства и права РФ - Конкурсное право РФ - Конституционное право РФ - Муниципальное право РФ - Оперативно-розыскная деятельность в РФ - Право социального обеспечения РФ - Правоохранительные органы РФ - Предпринимательское право России - Природоресурсное право РФ - Семейное право РФ - Таможенное право России - Теория и история государства и права - Трудовое право РФ - Уголовно-исполнительное право РФ - Уголовное право РФ - Уголовный процесс России - Финансовое право России - Экологическое право России -