<<
>>

§ 4. Прекращение брачного союза

Рассмотрение института прекращения брака представляется це­лесообразным начать с обзора установлений византийского права, которые, с одной стороны, более разработаны, нежели аналогичные древнерусские положения, с другой — нуждаются в специальной си­стематизации, необходимой для данного исследования.

По количеству норм, регулирующих то или иное основание для пре­кращения брака, на первое место следует поставить развод, расторжение брачного союза. Памятники канонического права византийского проис­хождения, воспринятые в качестве источников древнерусского брачно­семейного права, внесли уже сложившуюся систему представлений о са­мом институте расторжения брака и возможных его основаниях.

В 3-й главе 13-й грани «Новых заповедей Юстиниана царя» Корм­чие книги подробно определяли перечень законных оснований для расторжения брака, которые имеет смысл систематизировать в виде следующей таблицы.

Самый подробный перечень оснований для расторжения брака дает 11-я грань Закона Градского, включившего в себя 117-ю новеллу, яв­лявшуюся основой «Новых заповедей Юстиниана царя». В связи с этим список оснований расторжения брака Закона Градского в основном повторяет уже рассмотренные нормы, однако он обширнее. Сначала законодатель излагает объективные основания для развода, не связан­ные с виновными действиями кого-либо из супругов:

Таблица 2

№№ Основания, дающие право на развод мужчине Основания, дающие право на развод женщине
I. Виновные деяния жены Виновные деяния мужа
1 недонесение об антигосудар­ственном заговоре недонесение об антигосудар­ственном заговоре
2 покушение на жизнв супруга либо несообщение о нем покушение на жизнв супруга либо несообщение о нем
3 прелюбодеяние (половой кон­такт с другим мужчиной) открытое проживание с другой женщиной в том же доме или в том же городе, в котором живет законная жена
4 посещение корчмы или бани без разрешения мужа ложное обвинение жены в супружеской неверности (пре­любодеянии)
5 самоволвное пребывание ночвю вне дома мужа или дома ее родителей
II. Объективные основания для расторжения брака, не связанные с виновными поступками («беспакости»)
1 воздержание мужа от половых контактов с женой в течение 3 лет
2 пострижение мужа в монашество
3 безвестное отсутствие мужа в течение 5 лет

Законные основания для расторжения брака по «Новым заповедям Юстиниана царя»

1) воздержание мужа от половых отношений с женой в течение трех лет;

2) пятилетнее безвестное отсутствие мужа на войне;

3) уход одного из супругов в монастырь[495].

При расторжении брака по указанным объективным причинам законодатель не предусматривает никакой имущественной компен­сации инициатору развода либо, напротив, пострадавшей стороне: каждый остается при своем, жена возвращает вено (то есть приданое),

муж — предбрачный дар. Напротив, при разводе по виновным деяниям одного из супругов пострадавшая сторона получает материальную ком­пенсацию: жена возвращает вено и получает предбрачный дар, кото­рый она должна хранить для детей, рожденных в этом браке; точно так же муж возвращает свой предбрачный дар и приобретает вено — тоже для передачи детям.

Согласно Закону Градскому муж имеет право требовать развода с женой по следующим ее виновным деяниям:

1) участие в антигосударственном заговоре либо несообщение о нем;

2) доказанное прелюбодеяние;

3) покушение на жизнь мужа или несообщение о готовящемся поку­шении;

4) посещение питейного дома или бани без разрешения мужа;

5) проведение без разрешения мужа ночи вне супружеского или роди­тельского дома;

6) посещение публичных развлечений без ведома или без разрешения мужа1.

Виновные деяния мужа, которые дают жене право требовать разво­да, также определяются Законом Градским наиболее пространно:

1) участие мужа в антигосударственном заговоре или недонесение о готовящемся заговоре;

2) покушение на жизнь жены либо несообщение ей о готовящемся по­кушении;

3) понуждение супруги к сексуальным контактам с посторонними муж­чинами;

4) ложное обвинение жены в прелюбодеянии. В этом случае специально оговаривалось, что расторжение брака не носит здесь обязательного характера, решение о разводе отдается на усмотрение жены;

5) прелюбодеяние мужа, совершаемое в том же доме, где проживает его законная жена, или в другом жилище, но в том же городе, при условии, что он игнорирует неоднократные увещевания[496][497].

Сравнение материала табл. 2 с перечнем оснований для развода, ука­занных в Законе Градском, показывает, что в последнем источнике до­бавлены два новых виновных деяния и уточнено одно из объективных оснований для расторжения брака.

Кроме того, в тексте Закона Град­ского дается наиболее обстоятельное изложение (глава 16-я 11-й гра­ни), что именно понимается под прелюбодеянием мужа, — это неодно-

кратные сексуальные контакты с другой женщиной, совершаемые, вопреки увещеваниям законной супруги и общественному порицанию, в том же доме, где проживает законная жена, или в другом жилище, но в том же городе.

Обычное право большинства народов признает за обманутым му­жем право убить «прелюбодея», застигнутого на месте преступления. Источники канонического права византийского происхождения под­тверждают это правило. К примеру, 43-я глава 2-й грани Закона Град­ского предоставляет мужу право убить «прелюбодея» в двух случаях: либо застигнув его на месте преступления, либо получив показания трех заслуживающих доверия свидетелей, могущие являться доказа­тельством супружеской измены1. Если в первом случае оправданием убийства является не только нарушенное право супруга, но и особое психоэмоциональное состояние оскорбленного мужа, то во втором случае состояние аффекта никак не может быть связано с фактом убий­ства. Таким образом, смерть рассматривается как «естественное», хотя и необязательное, наказание за прелюбодеяние с замужней женщиной. Применение же этой меры наказания зависит от воли пострадавшего, то есть супруга изменившей женщины.

Если же потерпевшая сторона не воспользовалась своим правом наказания преступника, вступала в действие норма главы 46-й той же 21-й грани Закона Градского[498][499], то есть к «прелюбодею» применялась со­вокупность телесных, позорящих и членовредительских наказаний.

9-я глава 2-го зачатка Судебника Леона и Константина определяет более краткий перечень оснований для развода. На первое место тради­ционно поставлены виновные деяния жены:

1) прелюбодеяние;

2) покушение на жизнь супруга либо недонесение о готовящемся по­кушении[500].

Законодатель определяет также круг виновных деяний мужа, могу­щих служить основаниями для расторжения брака:

1) неспособность вести половую жизнь с женой в течение трех лет;

2) покушение на жизнь супруги либо недонесение о готовящемся по­кушении;

3) заразная болезнь[501].

Как видно из приведенных оснований, Судебник царя Леона и Кон­стантина не рассматривает как отдельную группу объективные основа­ния для развода, хотя и упоминает некоторые из них.

Заразную болезнь также, видимо, следует рассматривать как объективное условие для раз­вода, поскольку в этом случае трудно усмотреть злую волю заболевшего.

Закон Судный людем содержит наиболее краткий перечень вино­вных деяний, совершение которых как мужем, так и женой в равной мере влечет за собой расторжение брака:

1) покушение на жизнь другого супруга или несообщение ему о готовя­щемся покушении;

2) «недоугъ прокаженъ», то есть заразная болезнь одного из супругов (проказа)1.

Согласно Закону Судному людем (главы 4 и 5) различалось со­жительство со свободной женщиной и с рабыней. Сожительство с рабыней — своей или чужой — определялось как блуд, а не как пре­любодеяние, и наказывалось соответственно семилетней епитимьей. Содержание господином своей рабыни в качестве наложницы влекло за собой принудительную продажу женщины «во иную землю» (поте­рей рабыни ограничивается имущественная санкция для мужа), тогда как блуд с чужой рабыней наказывался штрафом в «тридесять злат- никъ», уплачивавшимся в пользу господина рабыни[502][503].

Содержащиеся в памятниках канонического права византийско­го происхождения сведения о законных основаниях для расторжения брака можно систематизировать в виде табл. 3.

Среди древнерусских источников светского происхождения наи­большее внимание вопросам прекращения брака уделяли княжеские церковные уставы. Ст. 9 Устава князя Владимира Святославича начи­нает перечень дел, подведомственных церковному суду, с деяний, пред­ставляющих непосредственную угрозу брачному союзу: «А се церков- нии суди: роспуст, смилное, заставание...»[504]

В глазах христианской церкви брак в идеале должен был заклю­чаться на всю жизнь, однако в исключительных случаях служители церкви, после предварительного церковного разбирательства, могли расторгнуть брачный союз. Роспуст означал развод супругов без раз­решения церковного суда. Иными словами, это преступное в глазах

Таблица 3

Основания для расторжения брака по основным источникам канонического права византийского происхождения1

НЗ ЗГ ЗСЛ СЛиК
I.
Виновные деяния жены
недонесение об антигосударственном заговоре + +
покушение на жизнь супруга либо несо­общение о нем + + + +
прелюбодеяние (половой контакт с другим мужчиной) + + - +
посещение корчмы или бани без разрешения мужа + + - -
самовольное пребывание ночью вне дома мужа или дома ее родителей + + - -
посещение публичных развлечений без ведо­ма или без разрешения мужа - + - -
II. Виновные деяния мужа
недонесение об антигосударственном заговоре + +
покушение на жизнь супруги либо несо­общение о готовящемся покушении + + + +
открытое проживание с другой женщиной (не рабыней) в доме или в городе, где живет законная жена + + - -
ложное обвинение жены в супружеской не­верности (прелюбодеянии) + + - -
понуждение супруги к сексуальным контак­там с посторонними лицами - + - -
III.
Объективные основания
воздержание мужа от половых контактов с женой в течение 3 лет + + - +
пострижение мужа в монашество + +
безвестное отсутствие мужа в течение 5 лет на войне + + - -
заразная болезнь (проказа) + +

1Используемые сокращения: НЗ — «Новые заповеди Юстиниана царя»; ЗГ— Закон Град­ский; ЗСЛ — Закон Судный людем, СЛиК — Судебник царя Леона и Константина.

законодателя деяние направлено не против института брака вообще, а против той модели, которая настойчиво вводилась сторонниками греческой веры.

На основе текстов Нового завета самовольное оставление другого супруга в глазах церкви приравнивалось к прелюбодеянию. Обосновы­вая такой подход, новгородский епископ Нифонт ссылался на правила св. Василия: «Аще оубо моужь, отстоупивъ жены, къ дроузеи придеть, и тъ прелюбодеець, зане творить ю прелюбодействовати, и живущия съ нимь прелюбодеица, зане чюжего моужа къ себе пристави»1. Толкование к 35-му правилу св. Василия Великого также устанавливает, что второй брак женщины, «пустившей» своего супруга «безь вины», является прелюбо­деянием и состоящие в нем подлежат соответствующему наказанию[505][506].

Наряду с этим следует отметить, что термин «прелюбодеяние» здесь, видимо, употреблялся не в смысле «супружеская измена», а в смыс­ле «блуд» — менее тяжкое виновное деяние[507]. В тексте правила состав преступления обозначается как «прелюбодеяние», однако наказание, которое здесь предусматривается, соответствует наказанию для блуд­ника (см. правила 56, 59 и др.)[508], а не для прелюбодея (составлявшее 15 лет — см. правила 56, 58)[509].

Несмотря на то, что во многих памятниках канонического права не­редко понятие «блуда» включает в себя такой состав, как «прелюбодея­ние», их детальный анализ показывает, что церковное право различало «блуд» и «прелюбодеяние» как разные виновные деяния. Например, в поучении неизвестного святителя из состава Миней-Четьих среди лиц, от которых запрещалось принимать приношения в церкви, раз­личались «блудник» и «прелюбодей»[510]. Точно так же в одном из самых древних памятников русского канонического права при перечислении грехов «блуд» и «прелюбодеяние» относятся к разным группам вино­вных деяний: первое — к «плотским нечистотам», второе — к «теле­сным нечистотам[511]. Наконец, 56-е правило св. Василия Великого через

установление наказания четко разграничивает оба состава: «...Прелю­бодей 15 лет, блудникъ 7 летъ...»1

Источники древнерусского брачно-семейного права светского происхождения дополняли собственно канонические установления касательно роспустов. Включенная в состав Устава князя Владимира Святославича норма о недопустимости самовольного развода не со­провождалась указанием санкции за данное деяние. Устав князя Ярос­лава восполняет этот пробел — ст. 17 Краткой редакции устанавливает штраф за самовольный развод[512][513]. Интересно, что княжеское законода­тельство берет под свою защиту нерушимость не только христианско­го брака, но и традиционных для восточных славян форм моногамных брачных связей («а буде не венчалныи»).

Тем не менее самовольные «роспусты» без достаточных оснований являлись, видимо, довольно обычным явлением на северо-западе Руси. Например, митрополит Фотий в своей грамоте псковичам от 24 сентября 1422 г. указывает именно на такой вариант прекращения брака[514]. Фотий использует здесь для определения деяния, представ­ляющего суть прекращения брака, глагол «отсылать»: очевидно, муж­чина отправлял свою бывшую жену к ее родителям, от которых перед этим он ее «взял».

В более позднем своем Поучении (до 1431 г.) тот же митрополит Фотий, рассматривая вопрос о незаконных разводах, более опреде­ленно указывает на необходимость при прекращении брака пред­варительного разбирательства, осуществляемого духовным лицом[515]. Митрополит оговаривается, что «святительское рассужеше» должно быть «правилным», иными словами, основываться на выявлении так называемых «правилных вин» или «правилных вещей», то есть доста­точных оснований для расторжения брака, указанных еще в княже­ских церковных уставах.

Митрополит Фотий рекомендует священникам разъяснять тем, кто расторг свой брак без достаточных оснований, что их действия тож­дественны «прелюбодеянию» и что поэтому им надлежит вернуться к

своему оставленному супругу, восстановить разрушенный брачный союз1. В случае, если виновные в беззаконном разводе не встают на путь исправления и не возвращаются к оставленному супругу, митрополит предусматривает наложение соответствующих санкций[516][517]. Наказание за самовольный развод, согласно Поучению митрополита Фотия, пред­ставляло собой отлучение от церкви и могло быть снято только в ре­зультате восстановления расторгнутого брачного союза. Санкция, со­ответственно, носила характер воспитательно-исправительной меры, будучи направленной на возвращение согрешивших, «прелюбодеяте- лей» на путь истинный.

Таким образом, древнерусское брачно-семейное право, наказывая самовольные разводы, признавало возможность расторжения брачного союза по «правильным винам», то есть на основании определенных ви­новных действий одного из супругов.

Второй и третий составы преступных деяний, включенные в текст ст. 9 Устава князя Владимира Святославича, непосредственно связаны с проблематикой «роспуста», являясь основаниями для законного, при­знаваемого церковью расторжения брака. В комментаторской литера­туре наиболее распространенной является трактовка «смилного» как «не освященной церковью совместной жизни мужчины и женщины»[518]либо как прелюбодеяния[519]. Наряду с этими, впрочем, возможно и дру­гое понимание — например Е.Е. Голубинский выводил понятие «смил- ное» от слова «мило» (приданое) и подразумевал под ним тяжбы из-за приданого[520]; А.С. Павлов словосочетание «смилное заставанье» пони­мал как «брачный сговор с назначением неустойки»[521].

Наиболее убедительной и аргументированной видится гипотеза К.А. Неволина, который отметил два варианта трактовки сочетания слов «смилное заставанье», однако не сделал выбора в пользу ни одного из них: «можно рассматривать каждое из них как выражение особенных понятий, или почитать слово: смилное только прилагательным, отно­сящимся к слову: заставанье»[522]. В обоих случаях К.А. Неволин не под­

держивал расширительную трактовку (внебрачная связь), а рассматри­вал «смилное» только как прелюбодеяние, то есть этот состав преступле­ния подразумевает нарушение личных обязанностей супругов.

Посмотреть по-иному, более широко на проблему разграничения двух понятий или двух составов преступлений — «смилное» и «заста­ванье» — позволяет обращение к источникам брачно-семейного права византийского происхождения.

Во-первых, интересно сопоставить перечень, данный в ст. 9 Устава князя Владимира Святославича, с другими перечнями деяний, подсуд­ных церковному суду. К примеру, в вошедшей в состав Кормчих книг грамоте константинопольского патриарха Германа II к митрополиту Кириллу I (1228 г.) список значимых дел, подлежащих святительскому суду, ограничивается тремя составами виновных деяний: «да огребаться [князья] отинудь отъ церковныхъ и манастырьскыхъ стяжанш и про- чихъ праведныхъ, но подобаеть и отъ святительскихъ судовъ, роспу- стовъяве, яко девотленья, въсхыщен1я: йя бо душевная суща съблазны apxiepeoMb едиными повелевають божественш священыпи канони и законъ хриспаньскый судити и исправляти»1. Список виновных дея­ний здесь включает в себя три состава:

1) «роспусты яве» — здесь комментарии не требуются, совпадение оче­видно;

2) «девотленье» — скорее всего, этим термином обозначался не добрач­ный «блуд» с девушкой, а изнасилование (в древнерусских источниках светского происхождения чаще встречается термин «пошибанье»[523][524], в памятниках церковного происхождения — «тление»[525]);

3) «въсхыщение» — «восхищение» следует, видимо, понимать как умычку, насильственное (по отношению к невесте или родителям ее) похищение девушки с целью брачного сожительства.

И термин «смилное», и термин «заставанье» в грамоте патриарха пропущены, для них не предложено никаких аналогов. Однако сле­дует обратить внимание, что институт «роспуста» в рассматриваемом

источнике определяется через противопоставление «явных» и «тай- ных» «роспустов». Однако как можно себе представить тайный раз­вод? Напротив, если предположить, что под «роспустом» понимался уход жены от мужа, логичным будет трактовать «тайный роспуст» как прелюбодеяние: жена фактически покидает своего мужа, но не явно, а скрыто. В таком случае прелюбодеяние латентно включено в текст грамоты, а определение юрисдикции святительского суда приходит в соответствие с княжескими уставами. В табл. 4 предложен сравни­тельный анализ Устава князя Владимира Святославича, Устава князя Ярослава и Грамоты Германа II, который построен на сопоставлении перечней преступных деяний, подлежащих церковному суду, при этом в Грамоту Германа II включен и тот элемент, который латентно в ней присуствует — «тайный роспуст».

Таблица 4

Перечень дел, подлежащих святительскому суду по Уставу князя Владимира Святославича (УВ), Уставу князя Ярослава Пространной редакции (УЯ), Грамоте константинопольского патриарха Германа II к митрополиту всея Руси Кириллу I (ГГ)

Ис­точ­ник Последовательность перечисления преступных деяний
УВ роспуст смилное застава­

ние

пошибанье умв1чка
УЯ роспуст умычка пошиба-

нве

роспуст блуд и пре­любодеяние
ГГ роспуст явный роспуст тайный прелюбо­деяние девотленве восхищение

Из таблицы очевидна тождественность перечня Устава князя Вла­димира Святославича и Грамоты константинопольского патриарха Германа II. В сравнении Грамоты с Уставом князя Ярослава видно не­соответствие порядка перечисления, однако обозначены те же пре­ступные деяния. Благодаря сопоставлению текста княжеских уста­вов с Грамотой константинопольского патриарха можно попытаться уточнить понятия «смилное» и «заставанье». В частности, более уве­ренно можно рассматривать оба понятия как разновидности прелю­бодеяния.

Попытаться уточнить значение термина «заставанье» можно, об­ратившись к другим источникам византийского брачно-семейного права, известным на Руси. Прелюбодеяние в византийском праве, как уже было отмечено выше, должно быть доказанным либо обнаруже­нием самого факта, либо представлением достоверных свидетелей. Вполне допустимо предположение, что и древнерусское право вос­приняло — или, скорее, уже знало — подобный подход и допускало два способа обнаружения прелюбодеяния жены, что и нашло отражение в терминологии: под «смилным» понималось прелюбодеяние, доказан­ное показаниями свидетелей, либо с помощью иных доказательств, под «заставанием» — случай, когда муж сам обнаруживал факт супружеской измены, «заставал» прелюбодеев на месте преступления.

Прелюбодеяние как состав преступления могло различаться в за­висимости от субъекта. Так, супружеская измена попадьи, если о ней было известно ее мужу, влекла за собой не только наказание «прелюбо­деев», но и самого священника, который лишался сана1. Как видно, на­казание для попадьи и ее любовника составляло 15-летнее запрещение причастия (что обычно подразумевало и запрещение входа в церковь). Наказание же для священника, лица пострадавшего, состоит в лише­нии сана и связано с тем, что он, узнав о совершенном преступлении, не предпринял никаких мер. Согласно Эклоге мужа, знавшего о связи своей жены с другим мужчиной и допускавшего это, следовало высечь и изгнать из городской общины[526][527]. В Судебнике царя Леона и Констан­тина (зачаток 16 глава 41) для мужа предусматривалось телесное нака­зание и заточение[528].

О том, какими должны были быть меры, предпринятые мужем, узнавшим о супружеской измене, показывает другой памятник того же раннего периода становления древнерусского брачно-семейного пра­ва — «Вопрошанье Кирико во»: «А оже от попа или от дьякона попадья сътворить прелюбы? — А поустивь ю, рече, дьржати свои санъ»[529]. Таким образом, поп или дьякон, узнав об измене своей супруги, должен был прекратить брачный союз. Интересно, что в этом случае новгородский владыка употребляет термин «поустивъ», а не «распоустився» (исполь­зуемый в другом ответе). Различие в терминологии связано с тем, что в рассматриваемом ответе супруги не расходятся, а один из них (муж)

отторгает от себя другого (жену), что, несомненно, являлось еще более позорным для женщины, нежели обычный развод.

Судя по всему, супружеская измена жены в древнерусском праве, как и в византийском, необходимо влекла за собой расторжение брака. Церковные авторитеты настаивали на этом, ссылаясь на существую­щий в церковной практике обычай, и рассматривали содержание об­личенной в прелюбодеянии жены как более тяжкое преступление, не­жели «блуд» самого мужа1.

Впрочем, право Северо-Западной Руси знает и другую норму, опре­делявшую иные последствия «заставания»: соглашение Смоленска с Ригой и Готским берегом XIII в. (ст. 22) допускало убийство прелюбо­дея на месте преступления[530][531]. Точно так же в «Книгах законных» уста­навливалось право мужа убить прелюбодея, застигнутого на месте пре­ступления[532].

Тяжесть преступления усиливалась, если женщина совершила прелюбодеяние с лицом низшего социального статуса. Например, 43-я глава 21-й грани Закона Градского предусматривает за прелю­бодеяние женщины со своим рабом помимо собственно церковного покаяния совокупность других видов наказаний: «сама оубо 6ieHa и острижена, и носа оурезаше пр1емлетъ, изгонимаже и от града... и все­го своего отпадетъ имешя»[533], то есть применяются телесные («б1ена»), позорящие («острижена»), членовредительские («носа оурезаше») и имущественные наказания («всего своего отпадетъ имен1я»). Раб же подвергался казни мечом.

Вынужденная супружеская измена, «осквернение» жены, например во время нахождения ее в плену, не рассматривалось как «правильная» вина к расторжению брака[534]. В случае, если супруг изнасилованной жен­щины все же предпочтет разойтись с нею, на него ложится ответствен­ность как на лицо, совершившее прелюбодеяние, поскольку, изгоняя свою жену «чистой», он толкает ее на путь блуда[535].

Несомненно, особую проблему должны были составлять для церков­ного права случаи, когда супружеская измена жены оставалась скрытой от мужа и соседей, но открывалась на исповеди для духовного отца. Древ­нерусские источники никак не комментируют такую ситуацию, однако можно предположить, что духовник должен был руководствоваться при этом 34-м правилом св. Василия Великого: «В тайне оубо прелюбодеяше сотворшая и обличаему, оуведехомъ без общешя ciro поставляем донд еже запрещеше скончаетъ»1. В толковании к данному правилу поясняется, что духовный отец, узнав о совершенном прелюбодеянии и не имея воз­можности открыто обличить виновную, должен предписать ей стоять в церкви с «верными женами» до «скончания лет[536][537]. Заключительная фраза поясняет, что духовник, поставив согрешившую женщину вместе с «пла- чющимися», тем самым существенно понижает ее социальный статус в глазах прихожан, что в перспективе должно вызвать гнев и подозрения мужа, а затем и привести к расторжению брака.

Измена мужа, согласно византийским каноническим установлени­ям, не являлась достаточным основанием для развода. В толковании на 9-е правило св. Василия Великого прямо указывается, что, несмотря на слова Христа о допустимости расторжения брака в случае прелюбо­деяния, установления церковного обычая поддерживают иную норму: «обычай оубо церковный инако семоу повелеваеть быти: моужа оубо и блоудь творящаго и прелюбы деющаго, своея его жене отлучитися не повелеваеть. Жена же аще осквернится со инемъ моужемъ пустити ю повелеваеть...»[538] В этом толковании противопоставляются супружеская измена, совершенная мужем и совершенная женой, при этом только последняя является законным основанием для развода.

Еще большую сложность в рассматриваемый вопрос вносит 21-е пра­вило св. Василия Великого, которым устанавливались различия между двумя видами супружеской измены, совершаемой мужем, — «блудом» и «прелюбодеянием». Прелюбодеянием здесь признавалась только связь с замужней женщиной, напротив, грехопадение с незамужней женщи­ной — даже совершенное женатым мужчиной — рассматривалось как блуд и подлежало менее суровому наказанию[539].

Некоторое недоумение вызывает мнение Н.Л. Пушкаревой, что древне­русское право признавало мужа совершившим прелюбодеяние, только

если он «имел на стороне не только наложницу, но и детей от нее»1. При­водимые ею в обоснование своей позиции источники свидетельствуют только о разграничении «прелюбодеяния» и «блуда», но не содержат ссылки на наличие детей как на квалифицирующий признак супруже­ской измены. Выше уже приводился один из ответов новгородского епископа Нифонта, в котором определяется общее осуждение лиц, со­держащих наложниц и имеющих от них детей, но само деяние не рассма­тривается как достаточно тяжелое, чтобы быть причиной развода[540][541].

Также Н.Л. Пушкарева полагает, что с XVв. женщина получает право развода по причине неверности супруга[542], при этом исследовательница ссылается на источники права византийского происхождения, имев­шие хождение на Руси и в период до XV в. Источники древнерусского происхождения на такую возможность не указывают.

Церковные авторитеты относились крайне негативно к возмож­ности проявления женщиной инициативы к разводу. В «Вопрошаньи Кириковом» со ссылкой на правило св. Василия предписывается, что­бы «ни по кое-иже вине жене не отпоустите моужа своего: «яко оста- вившия — прелюбодеица, или ко иномоу пришедыпи моужеви...»[543]Женщина, которая уходит к другому мужчине или настаивает на пре­кращении брака по какой-либо иной причине, в любом случае объяв­ляется неправомочной на осуществление подобного деяния, а потому рассматривается как совершающая противозаконный поступок («пре­любодеица»). В одном из ответов Никиты Ираклийского указывается, что брак не может быть расторгнут, даже если супруг по заключении его находился в преступной связи с тещей[544].

Таким образом, в большинстве сохранившихся законодательных памятников в качестве основания для развода наиболее веской при­чиной считалось прелюбодеяние, то есть частный случай нарушения личных обязанностей супругов. Этот подход получил закрепление в со­борных статьях 1667 г., согласно которым к ведению Патриаршего раз­ряда были отнесены дела, когда «мужие на жен и жены на мужей (бьют челом) в прелюбодеянии и в иных делах»[545]. Подобная формулировка

подчеркивает исключительное значение супружеской измены среди прочих оснований для расторжения брака.

Наряду с прелюбодеянием жены древнерусские источники брачно­семейного права выделяли иные основания для законного расторже­ния брака. Краткая редакция Устава князя Ярослава, стоящая ближе к его древнейшему тексту, не содержала перечня оснований, хотя в ней говорилось о ситуациях, которые, напротив, не влекут за собой рас­торжения брака:

1) двоеженство мужа (ст.ст. 9, 16);

2) длительная болезнь одного из супругов (ст.ст. 10, 11).

Первый известный перечень «правильных вин», по которым допу­скалось разлучение супругов, был дан в Пространной редакции Устава князя Ярослава (ст. 53):

1) «А се первая вина. Услышить жена от иных людей, что думати на царя или на князя, а мужу своему не скажеть, а опосли обличить- ся — розлучити». Норма очевидно восходит к аналогичным установ­лениям византийского права о несообщении женой о готовящемся покушении на жизнь правящего лица;

2) «А се вторая вина, оже муж застанеть свою жену с любодеем или учинить на ню послухы и исправив разлучити». В отношении правового регулирования случая прелюбодеяния жены Устав воспринял все достижения византийского брачного права: раз­личаются казусы, когда муж застал прелюбодеев и когда факт преступного деяния вскрывается посредством свидетельских по­казаний, обязательным требованием является доказанность факта прелюбодеяния;

3) «А се 3-я вина, аще подумаеть жена на своего мужа или зелием, или инеми людьми, или иметь что ведати мужа еа хотять убити, а мужу своему не скажеть, а опосле объявиться, и разлучити и». Покушение на жизнь супруга или несообщение о готовящемся покушении также, скорее всего, заимствовано из «Новых заповедей Юстиниана царя» и «Закона Градского»;

4) «А се 4-я вина, аще без мужня слова иметь с чюжими людьми хо- дити, или пити, или ясти, или опроче мужа своего спати, потом объявиться, разлучити и». Четвертое основание для расторжения брака в древнерусском Уставе объединяет ряд виновных деяний, рассматривавшихся византийским правом как самостоятельные основания: участие в публичных развлечениях, посещение корчмы или бани без разрешения мужа, самовольное проведение ночи вне дома мужа или дома родителей жены;

5) «А се 5-я вина, оже иметь опроче мужа ходити ко игрищам, или в дни, или в нощи, а не послушати иметь, розлучити и». Посещение игрищ выделено древнерусским законодателем в отдельный состав преступления несмотря на то, что при определении четвертой вины аналогичное деяние уже указывалось («иметь с чюжими людьми ходити»). Видимо, языческие игрища составляли особую проблему для православных священнослужителей и вызывали их серьезную обеспокоенность;

6) «А се 6-я вина, оже жена на мужа наведеть тати, велить покрасти, или сама покрадеть, или товар или церковь покрадши, пнем подаеть, про то разлучити». Как видно из таблицы 4, византийское брачное право не знало такого основания развода, как кража имущества мужа или участие в его обворовывании, а также участие в ином воровстве (специально выделяется кража церковного имущества)1.

Таким образом, два из шести оснований, которые показывают специфику древнерусских брачно-семейных отношений, возникли на местной почве, остальные являются прямым заимствованием соответ­ствующих византийских установлений.

О том, насколько устойчива была приверженность народа языче­ским игрищам, свидетельствуют многочисленные упоминания о них в источниках. Даже от XVII в. дошел ряд указов, которыми светская и церковная власти продолжали безуспешно бороться с народными праздниками, противоречащими христианской доктрине, — см., на­пример, указ от 23 мая 1627 г.[546][547] Наличие этого указа не помешало па­триарху в том же году издать еще один специальный указ (от 24 декабря 1627 г.) против святочных празднеств[548]. В новгородских летописях также встречаются упоминания об игрищах, которые, по признанию лето­писца, пользовались гораздо большей популярностью, нежели церков­ные службы[549].

На этих праздниках нередко допускалась широкая свобода межлич­ностных отношений, что, конечно, входило в противоречие с нормами христианской морали и канонического права и обусловливало борьбу с ними. С другой стороны, как уже было отмечено выше, языческие

праздники были тесно связаны с брачными отношениями, нередко именно на них проходили первые стадии заключения архаичных видов брачных связей.

Большую сложность вызывает трактовка шестого основания, упо­мянутого Уставом. Помимо того, что эта норма не встречается в ис­точниках византийского происхождения, в самом тексте Устава (ст. 36) кража одного супруга у другого признается недостаточным основанием для развода1. Разрешение этого противоречия только на основе текста Устава князя Ярослава невозможно, необходимо привлечение иных ис­точников.

Расширить представление об основаниях для расторжения брака, имевших древнерусское происхождение, позволяет памятник нов­городского происхождения — ответы епископа Нифонта на вопросы Кирика. В 92-м ответе новгородского епископа противопоставляется, с одной стороны, развод, совершаемый по «безосновательному» жела­нию одной из сторон (связанному чаще всего со стремлением вступить в новый брак), и, с другой стороны — развод, явившийся следствием какой-либо объективной причины, признаваемой уважительной[550][551]. Ни­фонт соглашается, что некоторые виновные деяния одного из супругов являются достаточным основанием для расторжения брака, хотя в от­дельных случаях необходимо наложение епитимьи.

Особый интерес в контексте существующей исследовательской литературы представляет фраза «не мочи моужю дьржати жены, или жена моужа». Н.Л. Пушкарева использовала первую часть этой фор­мулы для подтверждения своего предположения, что неспособность мужа содержать семью могла являться основанием для расторжения брака[552]. Подобная трактовка очевидно недопустима, поскольку в таком случае пришлось бы говорить и об обязанности жены содержать мужа, если не всю семью. Видимо, следует предложить другое — расшири­тельное — толкование: сама конструкция 92-го ответа показывает, что рассматриваемая формула обобщает перечисленные ниже ситуации (сначала — обобщающий элемент, затем: или А, или В, или С, или «ино зло» — то есть ряд не закрыт, перечисление может быть продолжено). Таким образом, текст ответа предписывает разводить супругов в слу­чае наличия действительно серьезной вины одного из супругов («велми

зло боудеть»), которая делает невозможной дальнейшую супружескую жизнь («яко не мочи моужю дьржати жены, или жена моужа»).

Среди достаточных оснований для расторжения брака в этом источ­нике указываются следующие ситуации:

1) «или долгъ многъ оу моужа застанеть, а порты ея грабити начнеть» (ис­ходя из определенной выше структуры ответа Нифонта невозможно выделить в рассматриваемой фразе два основания — обнаружение долга и кражу имущества жены. Обе ситуации здесь сливаются авто­ром в одну и факт кражи напрямую увязывается с задолженностью мужа. Значение данного казуса тем не менее очевидно — страдают имущественные интересы жены и для их защиты допустим развод. Право инициативы развода автор ответа признает в данном случае за женщиной, однако предпосланная перечню оснований обобщающая формула позволяет сделать вывод, что те же (или аналогичные) вино­вные деяния могли осуществляться не мужчиной, а женщиной, и в таком случае инициатива развода находилась в руках мужчины);

2) «или пропиваеть» (пьянство мужа также может являться источником ущемления имущественных интересов жены и признается достаточ­ным основанием, чтобы женщина требовала расторжения брака);

3) «аже ли жена от моужа со инымь» — прелюбодеяние, совершенное женщиной.

Из этого открытого, не исчерпывающего перечня оснований для развода только одно (прелюбодеяние женщины) признается в качестве оправданного в глазах церкви. Соответственно мужчина, разводящий­ся с изменившей ему женой, не подлежит церковному наказанию, в от­личие от супругов, разводящихся по иным основаниям (в этом случае церковная епитимья составляет три года).

Видимо, нельзя вслед за Я.Н. Щаповым выделять в рассмотренных случаях одно основание — кражу у супруга1. Сам факт кражи коренил­ся в различных основаниях, которые могли иметь своим следствием не только кражу, но и другие виновные деяния, признававшиеся не­которыми источниками в качестве достаточных оснований для разво­да. Например, в «Заповеди св. отец от правил вкратце» рассматривается такая ситуация: «Аще кто женясь долг потаит и емля порты женина или ин пристрои и дает за долг и саму биет неповинно, яко не мочно има жити, се по нужи роспустится, епитемии мужу 5 лет, а жене нет»[553][554]. Тер­минология этого памятника близка ответам Нифонта, однако в нем

существенно расширяется тот случай, который рассматривался нов- городским владыкой: муж, утаив факт своей задолженности от жены, не только ущемляет ее имущественные интересы, но и бьет ее — все это вместе позволяет жене расторгнуть свой брак без наказания (епи­тимья налагается только на мужа). Интересно, что еще один памят­ник — «Правило Халкидонского собора» — также выделяет избиение жены в качестве квалифицирующего признака при определении осно­ваний для расторжения брака: «Аще ли муж блудит с иною, а жену свою бьет, и даст жена извет пред людми, а иже ся не лишит — несть вины жене отити от него. А лишитися — не ити от него»1. В этом случае факт «блуда» мужа с другой женщиной дополняется избиениями жены, и если даже после увещеваний виновный супруг не исправляется, жена имеет право требовать расторжения брака.

Избиение жены, встречающееся в различных памятниках как ква­лифицирующий признак при определении виновных деяний мужа, могущих быть основанием для развода, в новгородской записи второй половины XV в. «О разлучении» косвенно связано с еще одним осно­ванием. Этот источник фиксирует право жены на развод в случае, если муж покушался на ее жизнь[555][556]. С одной стороны, покушение на жизнь может рассматриваться в некоторых случаях как крайнее выражение случаев избиения, что не позволяет выделять избиение жены как осно­вание для развода. С другой стороны, свидетельства иностранцев бо­лее позднего времени указывают, что жестокое обращение с женщиной могло повлечь за собой расторжение брачного союза[557].

Следующий ответ Нифонта — 93-й — дополняет рассмотренный пе­речень оснований для расторжения брака: «Ожели моужь наженоу свою не лазить безъ с[ъ]вета, то жена невиновата, идоучи от него»[558]. Здесь, очевидно, следует подразумевать как повод для развода не только им­потенцию, но и длящееся долгое время несогласие супруга на половую жизнь с женой. В Кормчих книгах среди «Новых заповедей Юстиниана царя» основания для расторжения брака делились на две группы — по вине одного из супругов и без какой-либо вины («беспакости»). Среди последних указывалась и ситуация, когда муж в течение трех лет не вел

половую жизнь со своей женой1. Приведенная норма дает основания предполагать, что и в древнерусском праве отрезок времени, в течение которого между супругами не было сексуальных контактов, определял­ся как три года. Однако наряду с этим следует учитывать и характерное для отечественного брачно-семейного права пренебрежение к точным и определенным временным границам, обозначению возраста, сроков епитимьи и т.п.

Крайне редко в памятниках канонического права встречаются ука­зания на такое основание прекращения брака, как обнаружение отсут­ствия девственности у невесты. Однако показательно, что, например, в «Вопрошаньи Кириковом» это основание упоминается мимоходом (автора интересует допустимость поставления в этом случае кандида­та дьяконом), но как самая обычная причина для расторжения толь­ко что заключенного брачного союза: «А оже дьякъ поиметь женоу и оурозоумееть, аже есть не девка? — Поустивыпе, рече, тоже стати»[559][560]. Термин, который употреблен в источнике для обозначения развода[561], дает основания для предположения, что брак в случае обнаружения отсутствия девственности у невесты прекращался наиболее позорным способом — простым отказом мужа от жены, в результате чего она была вынуждена возвращаться к родителям. Летописец, повествуя о кня­зьях, которые отсылали своих жен к своим тестям, желая их унизить, использует то же определение («нача пущати»)[562]. Впрочем, следует от­метить, что сам по себе приведенный ответ из «Вопрошанья Кирикова» не может являться иллюстрацией общей практики, поскольку к брач­ным союзам духовных лиц и лиц, служащих при церкви, предъявля­лись особые требования. С другой стороны, существуют известия и о том, как в среде светских лиц обнаружение отсутствия девственности являлось основанием для отказа от брака.

Византийская норма о законности расторжения брака в случае лож­ного обвинения мужем своей жены в прелюбодеянии не нашла отражения

в древнерусских законодательных памятниках. Однако уже упоминав­шаяся новгородская запись «О разлучении» указывает клеветническое, не доказанное свидетелями обвинение в супружеской измене в каче­стве достаточного основания для развода1.

Вариантом прекращения брака являлся уход в монастырь одного из супругов. При этом в одном из древнейших русских памятников ка­нонического права упоминается возможность восстановления брака после развода супругов[563][564]. Здесь прекращение брака осуществляется по причине желания одного из супругов уйти в монастырь, видимо, вслед­ствие болезни, близости к смерти или иного «крайнего» состояния. Пропуск в статье дает возможность предположить, что помимо офици­ального развода здесь была возможна и другая процедура, может быть, упрощенная: мужу было достаточно назвать жену сестрой, тем самым выражая свое желание уйти от мирской жизни и прекратить супруже­ские отношения.

Митрополит Иоанн II в своих канонических ответах также упоми­нает о желании мужчины уйти в монастырь как о достаточном основа­нии для прекращения брака — развод в этом случае рассматривается церковью как законный и не может являться причиной ограничения правоспособности инициатора расторжения брака[565]. Однако, как яв­ствует из дальнейшего текста того же 12-го ответа митрополита Иоан­на II, такой способ прекращения брака существенно понижал правовой статус женщины, что отражалось, в частности, на правоспособности ее второго мужа[566].

Как явствует из сохранившихся памятников, в последующее время церковь в случае прекращения брака по причине желания одного из супругов уйти в монастырь настаивала на получении согласия второ­го супруга. К примеру, митрополит Фотий в одной из своих грамот во Псков (24 сентября 1422 или 1425 г.) устанавливал порядок постриже­ния, при котором муж или жена, желающие принять иноческий чин, должны испросить согласия другого супруга на расторжение их брач­ного союза[567]. В летописях есть примеры такого рода соглашений между супругами, когда один из них уходит в монастырь (жена испрашивает

разрешения мужа)1. Впрочем, упоминаются и обратные ситуации, ког­да один из супругов уходит в монастырь тайно[568][569].

Н.Л. Пушкарева, ссылаясь на грамоту митрополита Фотия («аже детей не будет ни от перваго брака, ни ото втораго»), высказала мне­ние, что древнерусское право допускало расторжение брака на основа­нии бесплодия женщины[570]. Однако Фотий, как уже отмечалось выше, в своем послании перечислял условия, на основании которых допустим третий брак, что, конечно же, существенно отличается от допустимых оснований развода. Других подтверждений мнения Н.Л. Пушкаревой в источниках брачно-семейного права пока что обнаружить не удалось.

Рассмотренное выше установление византийского права о допусти­мости расторжения брака в случае безвестного отсутствия одного из супругов не упоминается ни в одном источнике права древнерусско­го происхождения. Однако существуют свидетельства, что на практи­ке невозможность совместного проживания супругов могла являться основанием для расторжения брака. К примеру, Сигизмунд Гербер- штейн упоминает о случае, когда Василий Бельский, убежав из Литвы, пожелал вступить во второй брак, не имея возможности соединиться с супругой, удерживаемой в Литве[571].

Хотя древнерусское право прямо не упоминает о таком основании пре­кращения брака, как смерть одного из супругов, однако оно, естественно, существовало. В архаический период древнерусских брачно-семейных обычаев, судя по сведениям восточных авторов, смерть мужа влекла за со­бой принудительное умерщвление его супруги или наложницы[572]. Сожжен­ная женщина должна была составить брачную пару умершему в загробном мире, то есть брак не прекращался смертью супругов, он продолжался и после смерти, на что косвенно указывает тот же Масуди[573].

Смерть одного из супругов как основание для признания брачно­го союза прекращенным согласно нормам канонического права долж­на была быть доказана. 31-е правило св. Василия Великого бес ком -

промиссно утверждало этот принцип1. Длительное отсутствие мужа само по себе здесь не может являться основанием для прекращения брака — жена обязана добыть доказательства смерти супруга и только после этого может вступать в новый брак. Если же женщина вступает в новый брак только в связи с безвестным отсутствием мужа, без до­казательств его смерти, она рассматривается церковным законом как прелюбодеица, а ее новый брак не может быть признан законным.

3-я глава 13-й грани «Новых заповедей Юстиниана царя» позволяет уточнить, какие именно доказательства должна была получить супруга безвестно отсутствующего человека. К примеру, если пропавший без вести являлся воином, необходимо было получить свидетельства о его смерти непосредственно от его начальства или сослуживцев, при этом свои показания они должны были подтвердить на евангелии и офор­мить письменно[574][575]. Только после получения таких свидетельств смерти своего мужа женщина могла — по истечении года — вторично выйти замуж[576]. Если же все-таки признанный погибшим супруг возвращался, закон отдавал на его усмотрение вопрос о том, восстановить разрушен­ный брачный союз либо оставить женщину с ее новым мужем.

Некоторые исследователи полагают, что в средневековой Руси чаще всего брак прекращался уходом одного из супругов[577]. Однако в источни­ках древнерусского брачно-семейного права невозможно обнаружить даже косвенные упоминания о такой норме, за исключением упоми­наний о «беглых» жонках, покинувших своих мужей. Правда, возмо­жен и другой путь поиска этой нормы — если допустить, что она не была законодательно зафиксирована, а относилась к сфере правового обычая. Действительно, в составе так называемых Ливонских Правд, являвшихся записью обычного права прибалтийских народов, среди оснований для разлучения супругов (Кодекс права крестьян Сааре- Ляэнеского епископства, 1-я глава § 2) на первом месте указывает­ся такое: «Если также случится, что жена со своим мужем не сможет ужиться и не захочет оставаться с ним, их следует по-справедливому развести и он (муж) должен позволить ей взять все, что она принесла с собой из дома своего отца»[578]. При этом в одном из списков на полях

приписано: «Quando mulier maritimum non cupit aut vult retinere» («Ког­да женщина мужа не любит или не хочет с ним жить»), что позволяет конкретизировать зафиксированную норму: женщина не просто не мо­жет ужиться с мужем, но не любит его («поп cupit»). Вполне вероятно, у русского населения, особенно в среде непривилегированного населе­ния, существовала аналогичная норма, дозволявшая одному из супру­гов (вряд ли только женщине, но чаще всего ей) расторгнуть брачный союз на основе отсутствия личной склонности, любви. В таком случае логичным будет заключение, что церковные власти под «роспустом» имели в виду именно такие самовольные акты прекращения брачных связей, осуществлявшиеся на основе зафиксированного в обычном праве основания.

Таким образом, брак в древнерусском праве мог прекращаться как по объективным обстоятельствам («без вины» супругов, «бес пакости»), так и по «правильным винам», то есть виновным деяниям одного из су­пругов. К числу объективных обстоятельств относились:

1) смерть одного из супругов;

2) уход одного из супругов в монастырь;

3) неспособность или нежелание мужа осуществлять регулярные сек­суальные контакты со своею женою;

4) уход одного из супругов (чаще всего жены) по причине отсутствия любви;

5) безвестное отсутствие одного из супругов в течение длительного времени.

Среди виновных деяний жены, которые являлись основаниями для развода, источники называют:

1) несообщение об антигосударственном замысле;

2) прелюбодеяние;

3) покушение на жизнь мужа;

4) посещение женой без мужа и без его разрешения общественных мероприятий, корчмы, проведение ночи вне дома мужа или дома ее родителей;

5) посещение без мужа и без его разрешения игрищ;

6) кража имущества мужа или участие в иной краже (например, церков­ного имущества);

7) обнаружение отсутствия девственности у новобрачной (для некото­рых категорий).

Виновные деяния мужа, возможно, соответствовали если не всем, то многим виновным деяниям жены, однако прямо источники упоми­нают только о следующих:

1) покушение на жизнь жены;

2) бездоказательное обвинение супруги в прелюбодеянии;

3) кража имущества жены либо незаконное распоряжение им для по­крытия собственных долгов;

4) пьянство мужа, влекущее нарушение имущественных прав жены, либо ее систематические избиения.

Существуют источники XVII в., свидетельствующие, что избиение жены могло являться самостоятельным основанием для расторжения брака, однако источники брачно-семейного права XII—XV вв. рассма­тривают избиения как квалифицирующий признак, но не как самосто­ятельное основание. Точно так же невозможно достоверно выяснить, являлась ли супружеская неверность мужа «правильной виной» для разлучения супругов или же она обязательно должна была быть допол­нена квалифицирующими признаками (например, тем же избиением законной жены).

Сопоставление древнерусских установлений о прекращении брака с византийскими источниками позволяет говорить о том, что отече­ственное право восприняло ряд положений византийского законода­тельства, однако основу разводного права в течение рассматриваемого периода составляли местные архаичные институты, имевшие глубокие национальные корни. Большая свобода поведения супругов, которой характеризовались некоторые виды традиционных нецерковных бра­ков, отразилась и в обычно-правовом регулировании расторжения брачных союзов, в частности в распространенности «уходов» одного из супругов. С другой стороны, ряд норм, которые были введены в отече­ственное право в связи с принятием христианства (например, посеще­ние игрищ как основание к разводу), не могли соблюдаться в условиях средневековой Руси и существовали только формально.

<< | >>
Источник: Оспенников Ю.В.. Правовая традиция Северо-Западной Руси XII—XV вв.: монография. 2-е изд., испр. и доп. — М.,2011. — 408 с.. 2011

Еще по теме § 4. Прекращение брачного союза:

  1. Общая характеристика суррогатного материнства
  2. СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННЫХ источников
  3. Исторические аспекты функционирования галахи: опыт зарубежных стран
  4. 2.2.1 Семья как сфера возникновения и реализации брачно-семейных правоотношений
  5. 2.4 Содержание брачно-семейных отношений в контексте особенностей субъектного состава
  6. 3.2 Обязательственные брачно-семейные отношения
  7. 1.1. Самостоятельность отрасли семейного права как предпосылка выделения семейно-отраслевых обязательств
  8. 1.2. Понятие, сущность и признаки семейно-правового обязательства
  9. Библиографический список использованной литературы:
  10. §1. Становление и эволюция обычного права. Признаки обычно­правовых форм.
  11. Изменения Кодекса Наполеона
  12. Содержание БГБ
  13. Глава 7. Основные этапы развития государственности, законодательства и правосудия в эпоху Древней Руси Образование и развитие Древнерусского государства (IX—XII века)
  14. Глава 8. Гражданско-правовые отношения в древнерусском праве Обязательственное право
  15. Глава 9. Брак и семья в древнерусском праве Брачно-семейные отношения по Русской Правде и церковному законодательству
  16. § 1. Виды брака
  17. § 2. Условия, допускающие и воспрещающие вступление в брак
- Авторское право РФ - Аграрное право РФ - Адвокатура России - Административное право РФ - Административный процесс РФ - Арбитражный процесс РФ - Банковское право РФ - Вещное право РФ - Гражданский процесс России - Гражданское право РФ - Договорное право РФ - Жилищное право РФ - Земельное право РФ - Избирательное право РФ - Инвестиционное право РФ - Информационное право РФ - Исполнительное производство РФ - История государства и права РФ - Конкурсное право РФ - Конституционное право РФ - Муниципальное право РФ - Оперативно-розыскная деятельность в РФ - Право социального обеспечения РФ - Правоохранительные органы РФ - Предпринимательское право России - Природоресурсное право РФ - Семейное право РФ - Таможенное право России - Теория и история государства и права - Трудовое право РФ - Уголовно-исполнительное право РФ - Уголовное право РФ - Уголовный процесс России - Финансовое право России - Экологическое право России -