<<
>>

§ 2. Посулы и подарки

Вправе XV-XVI вв. нельзя найти ни понятия коррупции, ни ка­кого-то другого термина, который отражал бы соответству­ющее значение. Тем не менее в общественном сознании в это время уже сформировались достаточно твердые представления о том, что опреде­ленные действия нарушают общий интерес в пользу частного, при этом исследователь вполне может выделить те разновидности этих наруше­ний, которые сопряжены с использованием должностного положения, определенных публично-правовых функций.

Иными словами, несмотря на отсутствие терминологического аппарата, в этот период уже можно выявить группу деяний, которые содержат сущностный признак кор­рупционных деяний, а потому могут рассматриваться как конкретно­исторические формы коррупции.

Трактовка терминов «посул» и «подарок» в контексте правовой традиции Московского государства XV-XVI вв. имеет некоторые слож­ности, поскольку не до конца понятно, насколько эти явления воспри­нимались в обществе в качестве устоявшейся практики или злоупотре­блений обладающих властью людей. В одних сохранившихся актах «по­дарки» упоминаются как правовой обычай, который власти, выдающие грамоту, стремятся закрепить.

В уставных грамотах в перечне сборов в пользу волостеля и долж­ностных лиц его аппарата наряду с точно установленными платежами повторяется общая формула, определяющая сборы «на взьезд», т. е. при прибытии должностного лица: «На взьезд волостелю кто что принесет,Форяы коррупции и противодействие ия в Шосковскоя государстве XV-XVI вв.

101

то ему взяти...»1. Это как раз «подарки», которые упомянуты в перечне различных платежей в пользу должностного лица, но при этом имеют существенные отличия от них. С одной стороны, размер «подарков» формально не регламентирован, и они носят квазидобровольный ха­рактер. С другой стороны, правовая традиция предполагает их, т. е. эти подарки являются правовым обычаем, а их размеры, скорее всего, тоже определялись через сложившуюся практику.

Поэтому и доброволь­ность, и неформальный характер существенно здесь ограничены, но в целом практика подарков узаконена.

При этом в самом этом явлении заложена потенция для превраще­ния в коррупционное деяние, и этот процесс можно наблюдать в других актах XVI в., где «подарки» рассматриваются как проявления властного произвола. Например, в посольской переписке по поводу жалоб москов­ских купцов четко различаются «поборы» (т. е. узаконенные платежи, которые московские купцы уплачивают в Литве, проезжая смоленской дорогой) и «подарки», которые с них вымогают должностные лица: «Да с них же емлют по городом подарки великие»[187][188] (в рассмотренном выше примере «подарки» на въезд волостеля не противопоставляются другим сборам, они включены в перечень, хотя и отличаются по своим характерным чертам). Особо подчеркивается величина «подарков» - можно предположить, что купцы жалуются не столько на сам факт взи­мания «подарков», сколько на их завышенный размер. Но, с другой сто­роны, акцентирование внимания на размере как раз и показывает, что «добровольный» характер «подарков» превращается в вынужденный, должностные лица не просто ожидают подарков «по силе», а вымогают их, имея в виду определенные суммы, и в этих условиях жалобы уже по­ступают на саму практику взимания подарков, которая у нас на глазах в общественном сознании превращается в преступление.

Этот процесс в уже упомянутом акте переписки по поводу жалоб русских купцов очень хорошо отражен, при этом воедино связаны

и вынужденный характер «подарков», и наличие частного интереса должностных лиц («корысти»): «..держат их по многим местом по неделе и по 2 для своей корысти, и они [купцы. - Ю. О.] им подарки от нево­ли дают»1. Если в рассмотренных случаях можно допустить, что имеется в виду традиционная практика подарков при начале общения с долж­ностным лицом, то далее встречаются упоминания того же термина в зна­чении взяток должностному лицу за освобождение от незаконного содер­жания в тюрьме (элемент принуждения и вымогательства еще более очевиден)[189][190].

В источниках права церковного происхождения тоже можно за­метить присутствие «подарков». В частности, на соборе 1551 г. обсуж­далась проблема недостаточности образованных кадров, в результате была оставлена частная система обучения грамоте через священников[191]. Плату за обучение вносили родители учеников, как отмечается в ли­тературе, плата «не была фиксированной и вполне могла на бытовом уровне смешиваться с подарками»[192].

Таким образом, в актовом материале XVI в. видно, как «подарки» из квазидобровольного и неформального обычая превращаются в форму вымогательства должностным лицом определенной «корысти», в об­щественном сознании эта практика уже воспринимается как право­нарушение, в связи с чем возможны жалобы по фактам таких вымога­тельств и ожидания публично-правового воздействия на виновных. Термином «подарки» начинают обозначать не только одобренные тра­дицией обычаи, но и другие случаи вымогательства.

«Подарки» тесно связаны с другим явлением, которое обозначает­ся термином «посул», под которым, как правило, понимались некие ма­териальные дары, передаваемые должностному лицу для того, чтобы повлиять на исход рассматриваемого дела.

В исследованиях о посуле традиционно исходной точкой является ст. 4 Псковской Судной грамоты, устанавливающая запрет судебным властям «имать тайные посулы»1. Попытки сделать акцент на харак­теристике «тайные», предпринимавшиеся в литературе, недостаточно обоснованы, и общепринятой является точка зрения, что речь в этой статье Грамоты идет о посуле вообще как взятке[193][194]. В таком же смысле ис­пользуется термин «посул» в Новгородской Судной грамоте, ст. 26 ко­торой не только декларативно запрещает посулы, но и связывает их с частным интересом («А докладшиком от доклада посула не взять, а у доклада не дружить никоею хитростью, по крестному целованью»)[195].

В памятниках права рубежа XV-XVI вв. видно, что московское право воспринимает правовую традицию Северо-Западной Руси в плане про­тиводействия злоупотреблениям при осуществлении публично-право­вых функций.

Очевидно влияние «присяги судей» из Псковской Судной грамоты на соответствующую статью Судебника 1497 г. (ст. 1), которая не просто упоминает посул, а фиксирует его запрет наряду с другими искажениями судопроизводства: «А посулов бояром, и околничим, и ди­аком от суда и от печалованиа не имати; також и всякому судие посула от суда не имати никому»[196].

Как и в случае с «подарками», речь идет о распространенной практике, возможно, местами превратившейся в обычай. Но при этом посул не вклю­чается в число предполагаемых сборов в пользу власти, наоборот, подчер­кивается его незаконный характер. Несмотря на то, что посул не являет­ся необходимым элементом осуществления функций должностного лица административно-судебного аппарата, шансы истца добиться желаемого результата существенно повышаются, если он этот посул обеспечит.

Таким образом, в отличие от «подарков» посул имеет доброволь­ный характер, никакими попытками «узаконить» эту практику он не

поддерживается, используется в конкретной ситуации обращения к по­средничеству власти.

Вполне вероятно, что какое-то время посул рассматривался как допустимое средство взаимодействия с облеченным судебными пол­номочиями лицом, но по мере отделения публично-правовых функций как самостоятельной сферы общественных отношений посул начинают запрещать. В этом смысле показательно, что договорные грамоты вече­вых городов с князьями долгое время не упоминают посул, хотя содер­жат стандартные клаузулы, определяющие характер суда, в том числе его объективный характер. А вот с середины XV в. в грамотах, оформля­ющих различные аспекты отношений с князьями, фиксируется запрет посула1. Специальная оговорка, несколько раз подчеркнутая, что посул не следует брать «с обе половины» - и с новгородской, и с тверской, - говорит о недавней, не до конца ушедшей в прошлое распространенной практике, в связи с чем нужны особые напоминания и контроль.

Летописные известия о посуле в московских землях также не ука­зывают на явную противозаконность этого деяния. Например, в 1472 г. Семён Беклемишев, не имевший достаточно припасов для организа­ции обороны Алексина («не успеша запастись чим битись с татары»), получил приказ великого князя отступить за Оку. Видимо, движимый жадностью, он попытался договориться с горожанами вопреки приказу Ивана III: «Он же захоте у них посула, и гражане даша ему пять рублев, и захоте жене своеи шестаго рубля»[197][198]. Здесь воевода под действием лич­ного корыстного интереса вступает в противоречие с распоряжением великого князя, летопись живо указывает на возрастающие в ходе пе­реговоров аппетиты воеводы - вряд ли это положительный образ в гла­зах летописца, т. е. в общественном сознании посул осуждается. Однако никаких сведений о наказании Беклемишева летопись не доносит, бо­лее того, в 1474 г. он отправлен в поход во главе рати великого князя[199].

Еще более подробно о посуле сказано в московской грамоте до­говорных грамот Новгорода с великим князем Иваном Васильевичем 1471 г., причем по тексту этой грамоты запрет налагается на посулы от лиц, подозреваемых в определенных преступных деяниях - наезде и грабеже («А кто имет посул давати или кто и почнет имати по концем, и по рядом, и по станом, и по улицам у грабежщиков, и у наводщика, и у наездщика...»)1. Вряд ли грамота разрешает практику посулов по де­лам, которые касаются других правонарушений, в конкретный момент времени именно перечисленные преступные деяния обладали особой актуальностью для составителей грамоты. Эта актуальность отражена в Новгородской Судной грамоте, к ст. 10 которой, видимо, и отсылает данная договорная грамота[200][201]. Тем не менее грамота свидетельствует о ши­роко распространенной практике посулов.

Попытка определить добровольный характер посула имеет опреде­ленную доказательную базу, но есть и некоторые свидетельства против такой трактовки. В том же Судебнике 1497 г. в других статьях (ст. 33, 34, 38), упоминающих посул, должностным лицам предписывается воз­держиваться как от принятия посула (что вполне соответствует изло­женной трактовке посула как дачи взятки), так и от вымогательства посулов («на боярина, и на околничих, и на диаков посула не просити и не имати», «от суда посулов не просити»)[202]. В договорной грамоте с ве­ликим князем Иваном Васильевичем вроде бы похожая конструкция («а кто имет посул давати или кто и почнет имати.»)[203], но здесь впол­не возможно и другое объяснение: авторы грамоты хотели сказать, что и дающие посул, и берущие его подлежат равной ответственности. Это противоречие из текста Судебника 1497 г. можно попробовать объяс­нить тем, что терминология недостаточно устоялась, конкретные фор­мы коррупции, скрывавшиеся за терминами «подарки» и «посул», еще не

были в достаточной мере осознаны и определены. В большинстве слу­чаев использования термина «посул» за ним отчетливо прослеживается именно дача взятки, т. е. можно фиксировать добровольный характер посула, что подкрепляется «обобщающей» статьей Судебника 1497 г. «о посулех» (ст. 67): «Да велети прокликать по торгом . чтобы ищея и ответчик судиам и приставом посулу не сулили в суду.»1. В этой ста­тье нет других вариантов, речь идет только о том, что истец или ответ­чик, обратившись к суду, могут пытаться предложить «посул».

О широком распространении этого социального порока свидетель­ствуют иностранцы, побывавшие в Московском государстве. Общую кар­тину, в частности, давал С. Герберштейн, указывавший, что в Московии «всякое правосудие продажно, причем [почти] открыто»[204][205]. Понятно, что С. Герберштейн не желает видеть аналогичные пороки в европейских странах, для него важно осудить «московских варваров», но наряду с дру­гими это свидетельство говорит если не о повсеместном, то о широком распространении практики подкупа судей. Гораздо более интересно дру­гое наблюдение Герберштейна, указывающее на связь коррумпирован­ности с имущественным расслоением, а также на то, что коррупция яв­ляется одним из инструментов защиты интересов эксплуататорских классов наряду с законными средствами: «Я слышал, как некий совет­ник, [начальствовавший над судами, был уличен в том, что он] в одном деле взял дары и с той, и с другой стороны и решил в пользу того, кто дал больше. Этого поступка он не отрицал и перед государем, объяснив, что тот, в чью пользу он решил, человек богатый, с высоким положением, а потому более достоин доверия, чем другой, бедный и презренный»[206].

Другой иностранец, Г. Штаден, рассуждая о причинах, побудивших Ивана IV ввести опричнину, указывает на повсеместную практику

«подарков, дач и приносов» как на самое яркое свидетельство коррум­пированности системы управления, исправить которую и была призва­на опричнина: «Он хотел устроить так, чтобы новые правители, кото­рых он посадит [на соответствующие должности. - Ю. О.], судили бы по судебникам без подарков, дач и приносов.»1.

В этом высказывании сохранился отзвук целенаправленной поли­тики Ивана IV по противодействию разным формам коррупции, в том числе взяточничеству (посулам). Соответственно, в Судебнике 1550 г. несколько статей упоминают «посул» как наказуемое деяние, имея под ним в виду подарки должностному лицу для решения дела в свою поль­зу (ст. 1, 3, 4, 5 и др.)[207][208]. В частности, в ст. 3 эта связь наглядно представ­лена: «А которой боярин, или дворецкой, или казначей, или дьяк в суде посул возмет и обвинит не по суду.»[209]. Здесь мы уже видим не просто декларативное запрещение посула, а установление конкретных мер от­ветственности для должностного лица, взявшего взятку. При этом по­сул здесь носит добровольный характер.

Эта тенденция отражена и в губных, и в других видах грамот XVI в. Так, при определении принципов, на основе которых должны осущест­вляться судебные функции новыми выборными органами, часто упо­минается недопущение посулов - чтобы лица, осуществляющие суд, «разсудити бы их [население. - Ю. О.] умели вправду безпосулно и без- волокитно»[210].

Глядя на акты конца XVI в., можно констатировать частичный успех политики противодействия этой форме коррупции в виде «подар­ков» и посулов. С одной стороны, эти явления в общественном сознании и в московской правовой традиции воспринимаются как правонаруше­ния, и даже прослеживается тенденция к постепенному ужесточению ответственности за них. С другой стороны, даже в деятельности новых управленческих структур, созданных в том числе с целью противо­

действия коррупции, актовый материал регулярно фиксирует подкуп должностных лиц и вымогательство разнообразных «подарков». На­пример, реальные основания имела жалоба 1588 г. монастырских вла­стей на губного старосту Ощерина, вымогавшего у них «поминки»1.

Подводя итог, можно отметить, что в исследовательской литературе распространено мнение, что в московский период взимание «подарков» должностными лицами являлось чем-то вполне приемлемым и не рас­сматривалось в качестве правонарушения. Правовые акты и нарратив­ные источники показывают, как эволюционировало это явление в об­щественном сознании и правовой жизни московского государства XVI в. Из неформального и квазидобровольного обычая «подарки» превраща­ются в правонарушение, предполагающее вымогательство должност­ным лицом своей «корысти» за правильное исполнение своих обязан­ностей, сфера применения этого термина расширяется на различные случаи вымогательства. При этом очевидная противоправность данной группы деяний не отменяет их широкого распространения в рассматри­ваемый период и на территориях московского государства, и на землях сопредельных государственных образований.

Аналогичные изменения претерпевали посулы. Видимо, вплоть до

XV в. они представляли собой распространенную практику, которая на­чинает осознаваться как противоречащая правосудию только в XV в., по мере развития тенденции разделения частноправовой и публично-пра­вовой сфер. С середины XV в. в правовой традиции Северо-Западной Руси посул осознается как правонарушение, за которым должно сле­довать наказание. Этот подход поначалу воспринимается московской правовой традицией формально, поэтому великокняжеский Судебник ограничивается декларативным запретом посула, но уже к середине

XVI в. в московском правосознании взятие посула должностным лицом однозначно трактуется как преступление, которое влечет за собой кон­кретные меры ответственности. Более того, требование осуществлять судебные функции «безпосулно» в ряде публично-правовых грамот XVI в. формулируется как принцип осуществления правосудия. [211]

<< | >>
Источник: Оспенников, Ю. В., Гайденко, П. И.. Формы коррупции и противодействие им в Московском государ­стве XV-XVI вв. : монография / Ю. В. Оспенников : Введение, Глава II, Заключение; П. И. Гайденко : Глава I. - Самара : Научно-технический центр,2020. - 178 с.. 2020

Еще по теме § 2. Посулы и подарки:

  1. 2,2, Деконструкция оснований правовой реальности и юриспруденции эпохи модерна.
  2. Глава 21. Суд и процесс в Великом княжестве Московском Правосудие Московского государства (XIV—XV века)
  3. Содержание
  4. Введение
  5. § 1. Подходы к выявлению коррупции и противодействию ей
  6. § 2. Посулы и подарки
  7. § 6. Противодействие коррупции
- Авторское право РФ - Аграрное право РФ - Адвокатура России - Административное право РФ - Административный процесс РФ - Арбитражный процесс РФ - Банковское право РФ - Вещное право РФ - Гражданский процесс России - Гражданское право РФ - Договорное право РФ - Жилищное право РФ - Земельное право РФ - Избирательное право РФ - Инвестиционное право РФ - Информационное право РФ - Исполнительное производство РФ - История государства и права РФ - Конкурсное право РФ - Конституционное право РФ - Муниципальное право РФ - Оперативно-розыскная деятельность в РФ - Право социального обеспечения РФ - Правоохранительные органы РФ - Предпринимательское право России - Природоресурсное право РФ - Семейное право РФ - Таможенное право России - Теория и история государства и права - Трудовое право РФ - Уголовно-исполнительное право РФ - Уголовное право РФ - Уголовный процесс России - Финансовое право России - Экологическое право России -