<<
>>

§ 1. Подходы к выявлению коррупции и противодействию ей

Для того чтобы коррупционные проявления, которые начало осознавать общество, нашли свое отражение в праве, былизакреплены как противозаконные деяния, чтобы были определены спо­собы борьбы с ними, необходимо было осознание этих же явлений пред­ставителями правящих групп, которые смогли бы через властные инсти­туты добиться соответствующих изменений в законодательстве.

В этом процессе большую роль сыграли церковные мыслители, вовлеченные в силу особенностей своей деятельности в правовую и политическую культуру, восходящую к Византии, с ее наследием хорошо разработан­ной системы римского права и сложившегося бюрократического аппа­рата. К середине XVI в. достаточно отчетливо были обозначены и стол­кнулись на соборе 1551 г. два подхода к возможному противодействию коррупции. Вскрытие их возможно через анализ отдельных частей и по­ложений Стоглава[119].

В исследовательской литературе распространена та точка зре­ния, что окружение Ивана IV, стоявшее преимущественно на позициях нестяжательства, было заинтересовано в созыве собора для решения ряда церковно-государственных вопросов1 [120]. При этом не подвергается

сомнению последовательность преобразований: намечающаяся ре­форма церковного устройства следует за уже проведенными преобра­зованиями в светской сфере, на что прямо указывается в предисловии Стоглава, когда говорится, что собор созван по велению царя, вслед за земским обустройством1. Дальше, в 66-й главе, определяя общие осно­вания святительского суда, составители Стоглава упоминают о необ­ходимости прекратить практику вымогательства у подведомственных лиц различных материальных благ: «а не истязати от них ни пиров, ни даров, ниже которых излишних почестей, или что ино замышляти, кро­ме священных правил»[121][122].

Вроде бы просматривается очевидная параллель с тенденцией, от­раженной в светском законодательстве, к ограничению властного про­извола строгой фиксацией ставок пошлин.

Однако насколько борьба с произволом должностных лиц и различными проявлениями нестрое­ний в светском и церковном праве совпадала или различалась - до кон­ца не проясненный вопрос. С одной стороны, в исследовательской лите­ратуре достаточно хорошо обоснована позиция, что в Стоглаве отрази­лась политика централизации Ивана IV, вплоть до того, что в Стоглаве видят завершение «дела земского и церковного строения»[123]. С другой стороны, в самом тексте Стоглава прослеживаются серьезные различия между «светским» подходом (выраженным в царских вопросах и неко­торых других частях, например, т. н. царском написании) к решению по­ставленных проблем и подходом церковных иерархов (выраженным в целом ряде соборных решений и ответов).

В письменном обращении царя к собору мы видим весьма про­странный перечень пороков, из-за которых гибнут «царства». Этот спи­

сок мало отличается от аналогичных летописных рассуждений или ре­чей иерархов на том же соборе, и в нем нет явных указаний на пороки, которые напрямую были бы связаны с коррупционным поведением: гордость, «братоненавидение», насилие к своим, идолопоклонение, лю­бодеяние и прелюбодеяние, содомский блуд и всякая нечистота, срамо­словие и клятвопреступление, безмерное объядение и пьянство1.

Но затем в царской речи сделано интересное замечание, что с эти­ми пороками сравнимо «сребролюбие», корыстный интерес: «Речет же ми кто, яко идолопоклонения несть в нас, - ино сребролюбие не второе ли идолослужение, или блудная и скверная деяния сим же подобная?»[124][125]. Это очень важное обобщение - Иван IV здесь заявляет, что все перечис­ленные выше пороки, известные по ветхозаветным и новозаветным книгам, в современных условиях объединяются понятием корысти. Как она может их объединять? Очевидно, порождая соответствующие об­щественные последствия - гибель и разорение городов, людей, запусте­ние царств.

Ближе к концу речи царь снова напоминает о сребролюбии как об основном пороке, уже со ссылкой на апостола Павла[126].

Именно после этой цитаты царь делает обобщение, что ради исправления этого и со­бран собор: «Вы еже о богособранный соборе потружайтеся веры ради христовы, во еже исправити и изъяснити по правилом святых отец - на сие бо и собрах вас»[127].

Таким образом, в рамках этого письменного обращения к собору царь два раза, обобщая сказанное, указывает на «сребролюбие» (т. е. ко­рысть, частный интерес) как на порок, объединяющий всё разнообра­зие других пороков, порождающих те «нестроения» церковные, для ис­правления которых и собрались представители духовенства на собор.

Кроме того, царь указывает на еще одно явление - «самовластие», властный произвол высокопоставленных лиц, расцвет которого, по сло­вам царя, начинается после смерти отца Ивана IV: «Боляре и вольможи ...

совет не благ совещаша ми вменяюще, яко мне доброхотствуют, на паче же себе самовластие улучающе. ... И тако боляре наши улучиша себе время сами владеша всем царством самовластно, никому же возбраня- ющу им от всякого неудобнаго начинания.»1. С одной стороны, здесь просматривается противопоставление: крепкая монархическая власть и властный произвол аристократии, «бояр и вельмож». Из чего следует, что ограничителем властного произвола знати может выступать преж­де всего царская власть. С другой стороны, здесь можно увидеть и об­личение «самовластья» как произвола должностных лиц, жалобы на ко­торых сохранили многие акты, дошедшие от XVI в. Вполне допустимо предполагать, что Иван IV мог иметь в виду оба аспекта, учитывая, что в правительственной деятельности они оба нашли проявление.

В устном обращении царя к собору мы видим, как эти аспекты понимания «самовластья» соединяются в новой мысли, когда Иван IV помимо личного конфликта с боярами указывает на якобы существу­ющий, по крайней мере, очевидный царю, конфликт между лицами, облеченными властью, и подвластным населением: «И бояре мои, все приказные люди, и кормленщики со всеми землями помирилися во вся­ких делех»[128][129].

Это «примирение» получило отражение в новом судебнике («судебник исправити по старине и утвердити, чтобы суд был праведен и всякие дела непоколебимо во веки. и суд бы был праведен и безпо- сулно во всяких делех»), и подразумевается, что теперь должно полу­чить дальнейшее развитие в соборном уложении. Отдельно нужно за­метить, что в приведенной цитате вновь отчетливо представлены два важных источника всех «нестроений», которые необходимо исправить: нарушения порядка управления и суда (различные факты властного произвола, самовластья) и подкуп должностных лиц в широком смысле (удовлетворение «сребролюбия», частного интереса через «посулы»). Царь вновь прямо указывает на важные условия общественного мира: пресечение властного произвола, осуществление справедливого суда, недопущение «посулов». Отсылка к «старине» в этом контексте проти­

воречит основному посылу речи: Иван IV отлично осознает, что преды­дущая практика как раз была насыщена такого рода нарушениями, что и привело в итоге, в частности, к московскому восстанию 1547 г., ока­завшему огромное влияние на всё мировоззрение царя. Но эта отсыл­ка находится в полном соответствии с логикой рассуждений иерархов церкви и показывает желание царя найти общий язык со своей аудито­рией на соборе. Восстание 1547 г. Иван IV в своей речи не упоминает, но, видимо, именно в ходе этих событий для царя стали очевидны острые социальные конфликты и их причины.

Дальше Иван IV перечисляет наиболее значимые конкретные дей­ствия, которые были приняты для осуществления упомянутого «при- мирения»1. Он упоминает такие меры, имевшие в том числе характер антикоррупционной направленности, как: 1) создание правовых основ для нового порядка управления и суда в виде уставных грамот, в ко­торых четко обозначены полномочия властных органов и поборы, на которые они могут претендовать; 2) повышение значения представи­телей общества, предполагающее ограниченный контроль с их сторо­ны над системой реализации власти. Здесь Иван IV говорит только об одной группе способов противодействия коррупции - тех, что были направлены на предупреждение коррупционных правонарушений (вы­дача уставных грамот, определение размеров и порядка сбора пошлин, обеспечение публичности суда, меры материального поощрения для тех, кто сообщал о противоправных действиях и др.). В только что при­нятом Судебнике 1550 г. нашли отражение и другие способы, представ­ляющие собой меры воздействия на лиц, уже уличенных в коррупции (отстранение от должности, взыскание ущерба с должностных лиц, уго­ловно-правовое наказание вплоть до смертной казни и др.)[130][131].

В царских речах, обращенных к собору, можно увидеть совершенно новую трактовку модели «божественные правила - их соблюдение/не- соблюдение - правомерное поведение/правонарушение».

В посланиях церковных иерархов различные правонарушения - это нарушения божественных правил, установленных божественной волей и отраженных в соответствующих текстах. Следование этой воле через исполнение предписаний церковного права можно рассматривать как правомерное поведение, искажение этих предписаний или их игнори­рование приводят к правонарушению («И вы бы священных правил бо- ялися и пребывали бы есте во всяком благоговении священническом, да не от вас будет соблазн и смущение мирским человеком»)1 . При этом сами нарушения излагаются большим бессистемным перечнем. Напри­мер, Пимен, даже ссылаясь в своем послании на решения собора, почти не упоминает характерные формы коррупции, предполагающие прио­ритет частного интереса, сосредотачивая внимание на других пороках, от которых призывает воздерживаться духовных лиц: «.отвергните от себе пьянство и объядение, лишитеся тяжеб и сваров, вражды и хулы на друга и сквернаго резоиаманиа и порук и гордости и многоречиа, мер­зости и ярости и клятвы и лжа, скупости и ненависти, зависти и неми- лосердиа, льсти и лукавства»[132][133]. Если в речах Ивана IV очевидна строгая системная связь, основополагающее значение некоторых пороков, ко­торые порождают целый ряд социальных бедствий, в послании Пимена представлен длинный бессистемный перечень пороков, материальные причины возникновения которых неясны. Нарушение церковных пра­вил - это всегда конкретная ситуация, конкретное лицо оступилось.

Соответственно, в этой модели исправление и возвращение к нор­мальному существованию возможны только через покаяние и очище­ние, т. е. внутреннее нравственное исправление. Именно такая идея проходит красной нитью через послание митрополита Макария в Нов­город 27 февраля 1557 г. в связи с бедствиями от голода. Причину голода Макарий видит в «умножении грехов наших», а возможность его пре­одоления - через покаяние и очищение: «и познает всяк кождо своя со­грешения и всякое грехопадение, и подвигнутися на истинное покаание и на пост и на молитву и на милостыню, и огребатися от всяких зол, и от сего бы настоящего времени весь священнический и иноческий чин и все христоименитое людство ото объядения и от пианства и от всякиа нечистоты и от всех неподобных дел престали.»1.

По-другому нарушения представлены в царских речах и вопро­сах. За разнообразными нарушениями церковных правил выделяется фундаментальное основание - сребролюбие, предполагающее частный корыстный интерес. В этом смысле все различные правонарушения становятся возможными именно в силу возобладавшего частного инте­реса над общим правилом, не только отражающим божественную волю, но и направленным на реализацию общего интереса.

Если нарушение - это результат внутренней порочности или ошиб­ки конкретного человека, то и все меры по предупреждению, пресе­чению и восстановлению направлены на конкретное лицо. В рамках другой модели, которая исходит из наличия объективного конфликта, лежащего за пределами конкретного человека, можно предлагать бо­лее широкий спектр мер по противодействию нарушениям - и мы ви­дим, как Иван IV в обращении к собору уже предложил системные меры, предполагающие предупреждение коррупционных нарушений.

Тема корыстного частного интереса в ущерб общим, выраженная через конкретно-исторические формы коррупции, поднимается в цар­ских вопросах практически сразу же: в первом вопросе в общих словах говорится о злоупотреблениях духовенства, о несоблюдении правил, дальше озвучиваются конкретные проблемы. Во втором вопросе ста­вится проблема «продаж» антиминсов - распространенной практики задержек в деле выдачи антиминса с целью получения «подарков» от новой церковной общины: «Продажу чинят великую, а правила святых отец запрещают святая продавати. И о том достоит закон уложити на соборе по божественным правилом»2.

Как отмечается в исследовательской литературе, термин «прода­жа» в данном случае имеет два значения: 1) продажа в прямом смыс- [134]

ле слова как отчуждение вещи (но здесь возникает противоречие, по­скольку антиминс как сакральная вещь должен быть изъят из оборота, на это противоречие прямо указано и в царском вопросе: «а правила святых отец запрещают святая продавати»); 2) «продажа» как неспра­ведливость, чинимая представителем духовной власти1.

Уже Н. Лебедевым было отмечено, что из царского вопроса неясно, в отношении кого выдвигается обвинение - в адрес епископских долж­ностных лиц или в адрес самого епископа[135][136]? Безотносительно к реше­нию этого вопроса, в рамках рассмотрения темы конкретно-историче­ских форм коррупции здесь можно выявить вымогательство подарков за осуществление должностным лицом его функций и сопровождаю­щую это вымогательство волокиту.

Схожие конкретно-исторические формы упоминаются в четвертом вопросе о взимании епископскими должностными лицами (знаменщи­ками, десятильниками) пошлин за оформление брака[137]. Судя по второй части вопроса, злоупотребления особенно были связаны с выдачей «знамен венечных» при вступлении в повторный брак.

Некоторые авторы видят в этом вопросе упрек епископам «в не­брежном отношении к своим обязанностям»[138]. Только на основе текста вопроса сделать такое предположение, на мой взгляд, нельзя, речь идет о конкретных нарушениях, которые совершают конкретные должност­ные лица. Вновь можно зафиксировать вымогательство подарков за осуществление должностным лицом его функций.

Надо полагать, что в текст вопроса не случайно вставлена фраза «без указу» («продажа крестьянству чинится великая»). Подчеркива­ются неупорядоченный характер взимания венечных пошлин и необхо­димость установления правового основания, которое может ограничи­вать существующий произвол. И здесь опять нужно напомнить данную

царем во вступительной речи отсылку к уже проведенным мерам по упорядочению земских дел, включающим создание правовых основ для нового порядка управления и суда в виде уставных грамот.

В рамках седьмого вопроса упомянут целый ряд конкретных форм коррупции, непосредственно связанных с церковным судом: 1) «судят и управу чинят неправо»; 2) волокита; 3) «продают с ябедники с од­ного» - видимо, имеется в виду сговор судебных чиновников с истцом (можно предполагать, что не всегда имела место откровенная клевета, поддерживаемая должностными лицами, гораздо чаще наблюдалась ситуация, когда предъявленное требование полностью и некритически поддерживалось судом, вопреки элементам состязательности в про­цессе и представленным доказательствам. Конечно, такого рода под­держка суда имела свою «цену», должностные лица получали какую-то долю от суммы иска); 4) аналогичные деяния в отношении духовенства (одним из следствий является запустение церквей); 5) взыскание лиш­них поборов; 6) судьи вступают в сговор с замужними и незамужними женщинами для предъявления обвинения лицам белого и черного ду­ховенства в насилии (можно рассматривать как разновидность сговора с «ябедниками», упомянутого выше).

В восьмом вопросе ставится проблема, связанная с самим обра­зом монашеской жизни, раскрывая противоречие между функцио­нальным предназначением монашеского бытия («стригутся спасения ради душа своя») и распространенной практикой ухода в монастырь ради материальных благ («чтобы всегда бражничать и по селом ездят прохладу для»)[139][140].

В царском вопросе эта практика осуждается как очевидное нару­шение. Насколько это нарушение связано с рассматриваемой темой конкретно-исторических форм коррупции? Здесь налицо противоречие между функцией, которую должны выполнять монастыри, и частным интересом отдельных лиц, поступающих в монастырь не для реализа­ции предполагаемой функции, а для обеспечения своих личных интере­

сов. Поэтому вполне допустимо выделять такую форму коррупции, как использование ресурсов монастырской общины в личных интересах.

Развитие этой же логики видно в одном из следующих вопросов (№ 16), в котором обращается внимание на возбраняемое священным писанием («божественное писание и мирянам резоимство возбраня­ет, нежели церквам божиим денги в росты давати, а хлеб в наспы»), но практикуемое монастырскими и церковными общинами резоимство. Однако гораздо больший интерес представляет завершающая вопрос цитата, подчеркивающая общественное значение церковных имуществ, которые не должны использоваться для извлечения прибыли отдель­ными лицами: «О сем пишет: “Церковное богатство - нищих богатство и прочим на потребу”»1.

С одной стороны, таким образом, очевидно противоречие, на кото­рое прямо указывает царский вопрос. С другой стороны, хозяйственная деятельность монастырей редко была возможна без ростовщических операций, которые приносили монастырским общинам земельные и водные участки, различные промышленные предприятия (солеварни и т. п.), инвентарь и прочее. Даже там, где хозяйственная деятельность монастырей обладала уникальным своеобразием, ростовщические опе­рации оказывались среди важнейших способов ее организации и под­держания (например, для Соловецкого монастыря, видимо, являлись одним из способов формирования собственного флота, без которого нормальное функционирование общины было невозможно)[141][142]. В этом смысле трудно согласиться с высказываемой в науке точкой зрения, что экономика монастырского хозяйства основывалась на двух основ­ных источниках - пожертвованиях (ктиторов, патронов и «ревностных благодетелей») и взносах лиц, приходивших для принятия пострига[143].

Поступление в монастырь ради собственного корыстного интереса напрямую влечет за собой еще целый ряд нарушений коррупционной

природы. Прежде всего, такие лица не заинтересованы в выполнении монастырских уставов и священных правил, вместо правильного мона­стырского быта они ведут обособленную жизнь, вплоть до того, что поселяют в монастыре своих родственников, которые живут за счет монастырских доходов: «Да племянников своих вмещают в монастырь и доводят всем монастырским, и по селом такоже. А монастыри тем пу- стошат, а старых слуг и вкладчиков изводят»1.

Картину сопутствующего разрушения уклада монастырской жизни в царском вопросе дополняет упоминание свободного посещения мо­настырей женщинами и незамужними девушками. Эта деталь допол­нительно подчеркивает, что некоторые лица, пришедшие в монастырь, продолжают вести прежнюю светскую жизнь, пользуясь монастырским хозяйством в своих интересах.

Такое поведение части монахов в исследовательской литературе нередко просто обозначается как «недостойное»[144][145], тем самым выдвига­ется на первый план морально-этический подход к объяснению, появ­ляется искушение разделить монашествующих лиц на «достойных» и «недостойных» в силу их определенных нравственных качеств. Ко­нечно, необходимо учитывать и специально оговорить, что в условиях феодального общества значительная часть младших сыновей феодалов не могла найти себе другого места, кроме как в монастырских общинах. При этом они приносили туда привычные им элементы бытовой жиз­ни. На то, что их образ жизни негативно воздействует на большинство духовенства, указывается в царском вопросе: «.а священницы и братия бедные алчни и жадни и всячески непокойны всякими нуждами одер- жимы»[146]. По сути, здесь происходит вмешательство светской модели по­ведения в монастырский быт, и такие ситуации, следует думать, вызы­вали возмущение и со стороны нестяжателей, и со стороны иосифлян, поскольку иосифляне были объективно заинтересованы в крепких мо­настырских общинах. При этом нельзя игнорировать и высказывавши­

еся Иосифом Волоцким мысли, фактически санкционировавшие подоб­ную светскую модель поведения, внедряемую в монастырских общинах выходцами из светской знати.

Вопрос относительно родственников, которых настоятели посе­ляют в монастырях, имеет смысл дополнить привлечением материа­ла из светской сферы права. Судя по Судебнику 1497 г., в московском праве рубежа XV-XVI вв. привлечение родственников для исполнения возложенных на конкретное должностное лицо публично-правовых функций являлось вполне обычным делом и распространенной прак­тикой. Об этом говорит, в частности, ст. 31, в которой упоминается, что недельщик может как сам выполнять свои обязанности, так и посылать доверенных людей или «своих племянников»1. Это вполне естествен­ная практика для системы с неразделенной публичной и частной вла­стью. Здесь мы имеем дело с тенденцией, которая более подробно рас­смотрена в параграфе о «подарках» и посулах и которая состоит в том, что некоторые элементы распространенной практики и даже правовой традиции в реалиях XVI в. осознаются как правонарушения, подлежа­щие запрещению и наказанию.

Составитель царского вопроса дальше подводит итог, что содержа­ние за монастырский счет родственников, гостей, приближенных на­носит урон и духовной, и материальной основе монастырского бытия («Весь покой монастырской и богатство и всякое изобилие во властех и с роды, и с племянники, и с боляры, и с гостми, и с любимыми друзи истощили»). Острое содержание восьмого вопроса заставляет многих исследователей видеть автором этого вопроса самого Ивана IV[147][148]. Дей­ствительно, здесь просматриваются та же логика, рассмотренная выше, и умение видеть материальные основания беспорядков в цер­ковном устройстве, вызывавших беспокойство здоровых сил и духовен­ства, и мирян.

Форму коррупции, неизвестную светскому праву, представляет по­мещение в богадельни относительно здоровых людей за вознагражде­ние, в то время как незащищенные категории (больные, нищие, пре­старелые) не могли туда попасть: «.а вкупаются у прикащиков мужики с женами мало больных, а нищие и клосные, и гнилые, и престарев- шиися в убожестве глад и мраз, и зной, и наготу и всякую скорбь терпят, и не имеют, где главы подклонити, - по миру скитаются»1. Автор вопро­са подчеркивает, что содержание богаделен осуществляется за счет го­сударственной казны и пожертвований населения («Милостыня и корм годовой, и хлеб, и соль, и деньги, и одежа по богадельным избам по всем городом дают из нашие казны. А христолюбцы милостыню дают же.»), то есть налицо публичный интерес, который нарушается в пользу част­ного интереса «прикащиков», должностных лиц, заведующих этими за­ведениями.

В исследовательской литературе высказывалось предположение, что царь в качестве решения данного вопроса мог предполагать пере­ход контроля над богадельнями от Церкви к прихожанам или местным сословным учреждениям[149][150].

Проблема «корысти», частного интереса, вновь поднимается в пят­надцатом вопросе[151], авторство которого многие исследователи опять же склонны связывать с Иваном IV Автор вопроса указывает на противо­речие: с одной стороны, непрекращающиеся поступления земельных владений в монастыри, с другой - монахов же не становится больше, их материальное положение ухудшается, некоторые живут «в миру» и ве­дут судебные тяжбы о землях, свои обязанности по поминовению умер­ших вкладчиков монастыри не выполняют. И задает закономерный во­прос: в чей же карман уходят доходы с этих земельных владений? («Где те прибыли, и кто тем корыстуется?».) Глубина понимания автором противоречия между общественным и частным интересом в данном случае поражает и показывает, что у царя (или, по крайней мере, в его правительстве) существовало ясное представление о том, как страдают

общественные и государственные интересы от ряда деяний, которые мы сейчас называем формами коррупции. Поэтому есть достаточные основания для выявления круга таких деяний и систематизации их в ка­честве конкретно-исторических форм коррупции, в основе которых ле­жит частный интерес, частная выгода. В вопросе никакие конкретные формы коррупции не отражены, речь идет о базовом противоречии, ко­торое имеет множество конкретных проявлений.

Это базовое противоречие проявлялось в дискуссиях по вопросу о церковных земельных владениях, которые, на взгляд светской власти, подрывали экономическую основу ее собственной опоры - служилых людей. Полемика царя и церковного руководства в рамках Стоглавого собора по этому вопросу достаточно хорошо известна, обратим внима­ние на некоторые другие правовые акты.

Так, соборный приговор 11 мая 1551 г. запретил монастырям поку­пать землю и брать земельные вклады без разрешения верховной вла­сти, кроме того, монастыри должны были вернуть незаконно захвачен­ные земли и привилегии1. В приговоре перечислялись несколько спосо­бов незаконного получения земель: 1) через ростовщические операции (у задолжавших им детей боярских и крестьян); 2) через подкупленных писцов; 3) через выставление своих деревень на чужих землях.

В рамках рассматриваемой темы очевидный интерес представляет второй способ - присвоение земельных участков при посредничестве подкупленных писцов: «.или которые земли писцы, норовя владыкам же и манастырем, подавали, а называют владыки и манастыри те земли своими.»[152][153].

Первый способ с формально-юридической точки зрения представ­ляется законным, поскольку земля отходит монастырю или епархии как кредитору в результате неисполнения должником его обязательств по договору займа. Однако в глазах Ивана IV такое перераспределение госу­дарственного земельного фонда в пользу церковных владений означало

ущерб государственным интересам, ослабление экономической основы для содержания служилых людей. Поэтому в тексте приговора подчер­кивается незаконный характер этого отчуждения земельных участков: «А которые царевы и великого князя поместные и черные земли задол­жали у детей боярских и у крестьян и насилством поотымали влады­ки и манастыри...». По мнению ряда исследователей, меры, предусмо­тренные приговором 11 мая 1551 г., предпринимались в интересах дво­рян-помещиков. Р. Г. Скрынников прямо пишет, что земли подлежали конфискации и обращались в поместную раздачу, что «позволило пра­вительству несколько пополнить фонд поместных земель»1.

Дискуссию в исследовательской литературе вызвал соборный приговор 20 июля 1584 г. о подтверждении соборного приговора 1580 г. и об отмене тарханов[154][155]. Этот приговор предусматривал отмену податных привилегий («тарханов») духовенства, поскольку служилые люди опла­чивают земли духовенства, что приводит к разорению и истощению их поместий и вотчин, т. е. вновь мы видим характерную для подхода Ива­на IV риторику. С. Б. Веселовский очень позитивно оценивал значение этого приговора, отмечая, что в 80-е годы наблюдается значительное сокращение земельных поступлений в монастыри, т. е. приговоры 1580 и 1584 гг. имели большое значение для эволюции церковного землев- ладения[156]. Однако в исследовательской литературе преобладает другая точка зрения, подчеркивающая, что эти приговоры не смогли остано­вить процесс увеличения монастырских владений[157].

Выявленное противоречие между формально-юридической трак­товкой присвоения земельных участков и позицией Ивана IV является одним из редких указаний на так называемую узаконенную коррупцию.

Высказанные царем на соборе 1551 г. обвинения в адрес монашествую­щего и белого духовенства фактически являются нападками на одну из разновидностей узаконенной коррупции, однако в результате не то что разрушить - даже как-то пошатнуть эту систему не удалось до самого конца XVI в., что отчетливо видно и по законодательным актам, и по частноправовым грамотам.

В этом смысле отличается постановка вопроса № 201 авторство ко­торого некоторые исследователи тоже приписывали Ивану IV[158][159]. В нем, как и в ряде других, проводится сравнение «прежних» времен и нынеш­него времени и делается вывод о падении нравственных качеств свя­щенников и игуменов. Однако в этом вопросе полностью игнорируются материальные основания этих изменений, представлена идеалисти­ческая трактовка, связывающая изменения в церковной организации с «достойными» и «недостойными» пастырями. Полагаю, что эту осо­бенность можно рассматривать как дополнительный аргумент против гипотезы о возможном авторстве Ивана IV.

В рамках т. н. вторых царских вопросов вновь ставится проблема взимания пошлин с поставления священников, при этом речь идет об упорядочении пошлин[160]. Уже Д. Стефанович отмечал, что это положение отвечало интересам низшего духовенства, страдавшего от нерегламен- тированных поборов[161]. Соборное решение соответствует аналогично­му процессу в сфере светского права, пошлины с поставления упоря­дочиваются, и четко фиксируются их размеры, что является мерой по предупреждению коррупционных нарушений. К этому же вопросу при­соединено декларативное запрещение содержать за счет церковной корпорации родственников церковных иерархов и игуменов, то есть

фактически озвученная в царских вопросах проблема не получила ни­какого системного решения.

Своеобразной формой коррупции является передача взятки пред­ставителям уличанской общины с целью занятия места священника, дьякона, пономаря, проскурницы1. О том, что современники во многих случаях рассматривали это деяние не как вымогательство или поборы (именно так оно нередко трактуется в исследовательской литературе)[162][163], а именно как дачу взятки, свидетельствует терминология Стоглава, где в том же вопросе чуть дальше это деяние обозначается как «посул»: «А от проскурниц и от пономарей и сторожей попом и уличаном и прихожа- ном посулов не имати ничего». В Новгороде существовала высокая кон­куренция среди кандидатов на место при уличанской церкви, поэтому возникала ситуация «аукциона», когда община имела возможность выби­рать среди кандидатов, и среди кандидатов на место распространенной практикой стало предлагать «посулы» уличанской общине (несомненно, имели место и другие случаи, когда уличанская община выставляла тре­бование уплаты определенной суммы как условие занятия должности, но в конкретном рассматриваемом случае речь, видимо, идет не о них).

Другая ситуация, когда имеет место вымогательство денег за по­ставление священников, рассматривается в следующем вопросе, и там используется иная терминология: «.дворецкие и дьяки и во Пскове наместник владычень ставят сами попов к ружным церквам и на них и на всем причте церковном великие ж денги емлют»[164]. В целом по этим вопросам видно, что традиция предложения взяток и вымогательства поборов при замещении церковной должности пронизывала всю систе­му церковных должностей - от епископа до церковного сторожа.

Непоследовательность соборных решений в борьбе с формами кор­рупции проявляется в гл. 44, где в рамках ответа на вопрос об антимин­сах вроде бы осуждают практику вымогательства «серебра» за освяще­ние церквей, но сразу же фактически оставляют лазейку, подчеркивая,

что от мирян можно и нужно принимать подарки: «за великое миро и за освященные антиминсы радостно и со благодарением епископы и протопопы и священники приемлют»1. Акцент делается на том, что недопустимой является практика требования конкретных сумм, но сам принцип возмездности церковных обрядов не подвергается сомнению, просто через формулу «каждый даст столько, сколько возможно».

Дальше закрепляются неформальные основы взимания фактиче­ской платы за широкий спектр церковных обрядов при строгом запре­щении формального вымогательства (гл. 45): «а более того ничтоже не истязуют по священным правилом апостольским и отеческим, якоже пищет, аще который епископ или презвитер освященная продаст или отдаст, или освоит, или от крещения у кого, или от покаяния, или от причастия воспросит или который игумен от чернечества воспросит се- лико или толико злата и сребра, еси таковии да извергнутся по священ­ным правилом; или коя игумения от пострижения потомуже истяет, а не бога ради постризают ниже по силе от них приемлют, таковых пове­левают игуменей священная правила из монастырей изводити и в дру- гий монастырь под начало посылати, да и прочий накажаются таковая не творити»[165][166]. Такой же логикой предписывается руководствоваться при выделении мест для погребения возле храмов[167], при этом устанав­ливается прямая зависимость между неформальным «подарком» в виде вклада по душе и выделением места для погребения.

В принципе, эта практика находит соответствие в светской сфере, где порицанию подвергается взимание поборов сверх меры, но в светской сфере мы видим стремление зафиксировать точные суммы поборов пред­ставителями власти. Здесь же составители Стоглава стремятся отстоять само право церковной корпорации взимать деньги за осуществление церковных обрядов, но под видом добровольных пожертвований.

Проблема установления точных размеров платежей развивает­ся в следующих главах, которые, видимо, объединяются именно этим

критерием. В 45-й главе устанавливаются сборы от освящения храма в пользу епархии - в размере 1/3 суммы, собранной прихожанами для церкви в день ее освящения, в 47-й главе указаны фиксированные ставки пошлин за освящение церквей1. В 46-й главе подтверждается существующая практика взимания венечных пошлин[168][169], при этом подчер­кивается, что духовенство проводит важную работу по «обыску», т. е. выяснению возможных препятствий для заключения брака, поэтому взимание венечных пошлин оправданно.

В главе 49 встречается прямое упоминание «посула» - разновид­ности коррупционных нарушений, на которую чаще всего обращается внимание в историко-правовой литературе[170]. После озвученного запре­щения посулов дальше соборное уложение ограничивается подтверж­дением недопустимости покупать церковные должности, содержать родственников и т. п. (за нарушение - «извержение»). Данное деяние рассматривается в двух вариантах - с ведома или без ведома святителя, последнее дополняется заточением в монастырь под надзор «добрых старцев» до исправления, то есть подчеркивается значение церковной иерархии, властной вертикали, на которую возлагается главная наде­жда в противодействии коррупционным нарушениям.

Следующее в той же главе «царское написание» отличается и сти­листически, и логически - прежде всего подходом к решению проблемы церковных «нестроений». Акцент делается не на укреплении властной вертикали, а на соборном начале как возможном ограничителе разло­жения нравов в целом и коррупции в частности[171]. Подчеркивая принцип общежительства, царское написание вновь говорит о «страсти сребро­любия»: «А старцы бы жили все в монастырех по монастырскому чину о всем по преданию святых отец и по правильному завещанию и по на­шему наказу и по соборному уложению, все бы было обще вкупе, якоже предаша и заповедаша святии отцы. Да не побежает страсть сребро­любия и сластолюбия и стяжания никоегожде, и упражнялися бы

вкупе все на славословие божие и на всякое соборное согласие и на порученный службы [выделено мною. - Ю. О.]»1.

В царском написании в качестве обобщения делается акцент на двух основных идеях: 1) опасность «сребролюбия» и «стяжания» - того самого частного интереса, корысти, который лежит в основе всех про­явлений коррупции; 2) духовенство выполняет общественно важные и полезные функции, церковной корпорации «поручены службы», в этом ее общественная значимость. Отступление от выполнения этих служб в сторону удовлетворения личных интересов означает неправомерное использование тех материальных ресурсов, которые передаются в ве­дение церковной корпорации.

Таким образом, в 49-й главе вновь видим два подхода к проблеме церковных нестроений: один текст составлен иерархами (соборный от­вет), второй текст представляет позицию царя. Только во второй части подчеркивается фундаментальное значение «сребролюбия» и взаимосвя­зи общественно полезных функций с материальными ресурсами, пере­данными в ведение церкви. В позиции светской власти видно понимание конфликта между общественным и частным интересами, который при­водит к различным формам коррупции и другим повреждениям церков­ной жизни, тогда как в позиции церковных иерархов-составителей Сто­глава этого понимания нет. Они исходят из необходимости укрепления церковной иерархии, дисциплины и духовно-воспитательного воздей­ствия в рамках сложившейся системы внутрицерковных отношений.

При этом было бы совершенно неверным пытаться представить всё духовенство или руководство церковной корпорации в качестве однородной реакционной силы, не желавшей видеть подлинные корни тех конкретно-исторических форм коррупции, от которых страдали и государственный аппарат, и церковь. Напротив, задолго до созыва со­бора 1551 г. церковные авторитеты высказывали схожие оценки про­блем, с которыми сталкивается церковь, а пути решения, которые они предлагали, показывали не менее глубокое понимание фундаменталь­ных причин этих проблем. [172]

В качестве яркого примера можно указать на ранние работы Иоси­фа Волоцкого, в которых уже Б. А. Рыбаков увидел план «реформы мо­настырей»1. Как было показано Я. С. Лурье, более известная минейная редакция Устава Иосифа Волоцкого содержит принцип, который пол­ностью отсутствовал в более ранней краткой редакции, - «принцип неравноправия для разных категорий монахов»[173][174]. Напротив, в краткой редакции преобладает принцип «общежития» и, соответственно, нестя- жательности. В пятом слове краткой редакции «Устава» принцип лич­ного нестяжания проводится в наиболее выраженной форме - в форме отказа от всякой индивидуальной собственности, даже от книг и икон. «Аще хочешь жити в обьщем житии, да отречешися всякыя вещи, да не имаши власти ни над чяшею, и тако можеши в общем житии спастися» - т. е. принцип монашеского «общежития» совпадает здесь с принципом полного нестяжания[175]. И здесь отчетливо отражено понимание того фундаментального значения «сребролюбия», личной корысти, для всех пороков, от которых страдала церковная организация. Иосиф Волоцкий заходит гораздо дальше, чем Иван IV в своих вопросах и «царском напи­сании», он выявляет основание и самого «сребролюбия», частного ин­тереса, и этим основанием закономерно оказывается частная (в дан­ном случае личная) собственность. О том, как эта же идея получила отражение в работах митрополита Даниила, достаточно подробно из­лагается в работе Ю. С. Старикова[176].

Обличая стремление иметь личную собственность, Иосиф Волоц- кий весьма резок: если монахи употребляют слова «твое» или «мое», то «не подобает сиа общая житиа нарицати, но разбойничскаа събори-

ща и святокрадениа и всякого лукавства и злоба исполнена»1. Здесь, во-первых, обращает на себя внимание использование термина «свя- токрадение» (см. упомянутую выше полемику относительно антимин­сов в Стоглаве); во-вторых, отчетливо выражена позиция, что именно наличие индивидуальной собственности и связанного с ней частного интереса является источником всех остальных пороков. Как видим, при всём различии и противоборстве подходов царя и иерархов на соборе, идейные корни позиции Ивана IV вполне могли восходить к работам Иосифа Волоцкого. При этом, оценивая потенциал возможной реализа­ции позиций Иосифа, а затем и Ивана IV, важно учитывать объективный конфликт между идейной платформой и социально-экономической опорой обоих мыслителей. В этом отношении очень точно заметила Н. М. Золотухина, объясняя критику «иосифлян» «нестяжателями», что «личная нестяжательность монахов богатого монастыря была основа­на на мнимой, а не на реальной бедности»[177][178].

Есть еще один интересный аспект возможного влияния ранних со­чинений Иосифа Волоцкого на позицию Ивана IV во время собора 1551 г. Выше упоминались две модели восприятия «правонарушения/наруше- ния божественных правил и мер по исправлению», при этом были при­ведены слова митрополита Макария (1557 г.) относительно объяснения причин голода и путей его преодоления. В одном из посланий Иосифа Волоцкого тоже есть рассуждения и прямые рекомендации дмитров­скому князю Юрию Ивановичу (1512 г.) относительно причин голода и мер по борьбе с ним. Иосиф ссылается на исторический опыт византий­ских правителей и принятые великим князем Василием Ивановичем меры, приводя их в качестве примера для соответствующих действий: «И аще который государь имеяше у себе много жита, подаваше неиму­щим, или продавати веляше недорого и уставляше цену, обговорив с бо- яры, якоже подобаше, и заповедь полагаше во всем своем государьстве,

и запрещение страшно полагаше на преступающих сиа...»1. Главное сред­ство в борьбе с голодом, на которое указывает Иосиф Волоцкий в каче­стве общего вывода в своем послании, - это твердые низкие цены на хлеб, установленные княжеской властью, и жесткое пресечение спекуляций («уставиши цену своим государьским велением, в своем отечестве, и ожи- виши люди бедные.»)[179][180]. Видим, что Иосиф здесь указывает на конкрет­ные материальные причины и предлагает соответствующие меры про­тиводействия, в отличие от рассмотренной выше позиции Макария.

На основе текста Стоглава можно выделить еще некоторые конкрет­но-исторические формы коррупции, которые совсем не изучены или крайне мало изучены в историко-юридической литературе. Так, в первых царских вопросах поставлена проблема устройства новых церквей и оби­телей, при том что главная цель основателей - обеспечение собственных материальных интересов. Автор вопроса говорит об этом не прямо, а че­рез противопоставление таких основателей «прежним преподобным от­цам», которые поселялись «в пустыне» «не тщеславия ради», «по миру не скиталися на соблазн . Или от десятилъников, или ругою недоволен не­чем прожити»[181]. Прежние пустынники строили обители для духовного слу­жения («о бозе строили»), тогда как современные «старцы» преследуют мирские интересы («не по бозе совершает»). При этом важно, что свои мирские интересы они реализуют за общественный счет, обращаясь к царю за ругой, к населению - за милостыней на строительство (отдельно ого­варивается, что в некоторых случаях даже не доходит дела до строитель­ства обители или церкви, поскольку собиравший пропивает эти деньги).

Поскольку налицо противоречие общего и частного интересов как сущностный признак коррупции, то можно попытаться определить подразумеваемую здесь конкретно-историческую форму коррупции как строительство храмов и обителей без общественной необходи­мости, но за общественный счет для удовлетворения частных имуще­ственных интересов. Наверное, можно отметить, что для современной РФ эта ситуация вновь является актуальной, в некоторых случаях это противоречие уже проявляется в конфликтных ситуациях в ряде рос­

сийских городов, при этом в юридической науке проблема совсем не осознана.

Отдельную проблему составляли нарушения, связанные с деятель­ностью светских слуг святителей, прежде всего десятинников. Об этой проблеме ярко высказался еще на соборе 1503 г. ростовский священник Георгий Скрипица: «Не духовно управляются верные люди: надзираете за церковию по обычаю земных властителей, через бояр, дворецких, тиу­нов, недельщиков, подводчиков, и это для своего прибытка [выделено мною. - Ю. О.], а не по сану святительства. Вам достоит пасти церковь свя­щенниками благоразумными, а не мирским воинством»1. С одной сторо­ны, здесь автор указывает на проблему незащищенности приходского и монашествующего духовенства перед неправедным судом светского суда и светских слуг святителей - по этой проблеме сейчас стали появ­ляться новые исследования[182][183]. С другой стороны, здесь вновь в одном из аспектов видим понимание церковным автором глубинной причины всех обсуждаемых форм коррупции, понимание материальных оснований су­ществующих нестроений в церкви. Соборным постановлением функции десятинников и заездчиков были существенно ограничены, вместо них было предписано ставить десятских священников и старост земских и це­ловальников, «которым царь прикажет»[184], т. е. видим реализацию прин­ципа соборности и привлечения представителей местных общин.

Таким образом, в XVI в. большую общественную остроту обрела проб­лема осознания несправедливости существующей системы светского и церковного управления и суда. Н. М. Золотухина убедительно показа­ла, что в XVI в. термины «справедливость» и «несправедливость» стали гораздо активнее употребляться «для характеристики политической, особенно юридической, действительности в государстве»[185]. И в светской, и в церковной среде велись поиски наиболее эффективного ответа на очевидный процесс развращения этой системы, причем на определен­

ном этапе мы видим, что церковные авторы вскрывали фундаментальные причины различных проявлений коррупции и предлагали соответству­ющие радикальные реформы. Однако, когда на соборе 1551 г. Иван IV предложил программу реформирования церковного устройства, в зна­чительной степени основанную на таком же понимании, церковные иерархи выступили против1. В этом смысле Стоглав представляется од­ной из самых больших неудач деятельного Ивана IV. Его подход к ис­правлению церковных «нестроений», перераспределению материальных ресурсов в пользу светских властей, ограничению конкретных форм коррупции встретил жесткое сопротивление со стороны иерархов и не получил практически никакого отражения в решениях собора.

Из немногочисленных уступок, отвечавших царской повестке и пред­полагавших противодействие коррупции, можно перечислить меры в от­ношении фиксации пошлин, взимаемых в пользу церковных властей, усиление принципа коллегиальности (соборности) при осуществлении суда, передачу некоторых функций десятинников и заездчиков в руки десятских священников и представителей местных общин (земских ста­рост, целовальников). Принцип соборности был дополнен в ряде случаев расширением участия местных общин в жизни церковных корпораций.

Если проводить сравнение с предложенной в начале XVI в. Иосифом Волоцким программой преобразований (в краткой редакции «Устава»), которая основывалась на трех принципах: 1) личного нестяжания; 2) стро­гой дисциплины; 3) обязательного труда для всех монахов (в смысле со­борного дела), - то мы увидим, что соборное уложение 1551 г. реши­тельно отринуло первый - и важнейший - принцип. В качестве основы для системы мер противодействия коррупции были заложены: 1) прин­цип церковной иерархии, властной вертикали; 2) принцип коллегиаль­ности (соборности); 3) приоритет духовно-нравственного воздействия, воспитания среди мер исправления. [186]

<< | >>
Источник: Оспенников, Ю. В., Гайденко, П. И.. Формы коррупции и противодействие им в Московском государ­стве XV-XVI вв. : монография / Ю. В. Оспенников : Введение, Глава II, Заключение; П. И. Гайденко : Глава I. - Самара : Научно-технический центр,2020. - 178 с.. 2020

Еще по теме § 1. Подходы к выявлению коррупции и противодействию ей:

  1. § 1. Методология исследования правовой системы
  2. Введение
  3. § 2. Принципы институционализации интересов собственников
  4. ВВЕДЕНИЕ.
  5. § 2. Перспективы развития правового регулирования безопасности и гигиены труда в Российской Федерации
  6. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  7. § 2. Черта поселений и порядок ее изменения
  8. 2.1. Интернет как фактор, детерминирующий делинквентное поведение несовершеннолетних
  9. Введение
  10. Принципы и функции банковской гарантии
  11. Оспенников, Ю. В., Гайденко, П. И.. Формы коррупции и противодействие им в Московском государ­стве XV-XVI вв. : монография / Ю. В. Оспенников : Введение, Глава II, Заключение; П. И. Гайденко : Глава I. - Самара : Научно-технический центр,2020. - 178 с., 2020
  12. Содержание
  13. § 2. Социальные и культурные истоки коррупции
  14. Глава II ФОРМЫ КОРРУПЦИИ И ПРОТИВОДЕЙСТВИЕ ЕЙ В СВЕТСКОМ ПРАВЕ Ю. В. Оспенников
  15. § 1. Подходы к выявлению коррупции и противодействию ей
  16. § 2. Посулы и подарки
  17. § 4. Ложные обвинения с целью захвата имущества
  18. § 5. Волокита, взимание «лишка» и другие формы коррупции
  19. § 6. Противодействие коррупции
- Авторское право РФ - Аграрное право РФ - Адвокатура России - Административное право РФ - Административный процесс РФ - Арбитражный процесс РФ - Банковское право РФ - Вещное право РФ - Гражданский процесс России - Гражданское право РФ - Договорное право РФ - Жилищное право РФ - Земельное право РФ - Избирательное право РФ - Инвестиционное право РФ - Информационное право РФ - Исполнительное производство РФ - История государства и права РФ - Конкурсное право РФ - Конституционное право РФ - Муниципальное право РФ - Оперативно-розыскная деятельность в РФ - Право социального обеспечения РФ - Правоохранительные органы РФ - Предпринимательское право России - Природоресурсное право РФ - Семейное право РФ - Таможенное право России - Теория и история государства и права - Трудовое право РФ - Уголовно-исполнительное право РФ - Уголовное право РФ - Уголовный процесс России - Финансовое право России - Экологическое право России -