<<
>>

§ 3. Договор дарения

Договор дарения в праве Северо-Западной Руси относился к числу договоров с максимально упрощенной процедурой оформления. Судя по тексту ст. 100 Псковской Судной грамоты договор дарения мог со­вершаться в устной форме, но обязательно в присутствии свидетелей1.

В комментаторской литературе традиционно эта статья трактуется как указание на то, что племянник не включался в число наследников по закону[884][885].

Материал частных грамот показывает, что внуки (при живых ро­дителях) также не входили в число наследников и имущество насле­додателя передавалось им в таком случае не по завещанию, а посред­

ством дарения. В одной из двинских духовных завещатель упоминает земельный участок, который был получен им от деда: «А что мне дал дедь мои Федоры..»1 Можно было бы допустить, что в этом случае име­ется в виду передача по наследству по духовной грамоте, однако дальше в тексте автор завещания среди грамот, подтверждающих право новых собственников на этот участок, называет и данную, и духовную: «... по деда своего по данои грамоте Федорове i по рукописанью...»

Итак, дарения нередко осуществлялись непосредственно перед смертью дарителя, а одаряемым часто являлось лицо, которое не вхо­дило в состав наследников по закону, но которому наследодатель- даритель все же желал передать часть наследственной массы. Это сбли­жает, по сути, договор дарения и передачу имущества по завещанию, хотя сами авторы грамот четко различают «данные» и «рукописания». Интересно отметить в этой связи, что некоторые грамоты, оформлен­ные как духовные, на самом деле представляют собой записи о пожерт­вовании в монастырь[886][887].

В этих духовных присутствуют те же элементы, таким же образом связанные между собой: одна сторона обязуется передать объект, другая сторона соглашается его принять и исполнять определенные службы.

Различие только в моменте исполнения обязательства первой стороны (дарителя) и соответственно исходного момента для начала исполне­ния обязательства второй стороны (одаряемого). Собственно в данных- вкладных этим моментом является акт совершения сделки, в духовных- вкладных обязательства исполняются только после смерти дарителя.

Как известно, в праве России нового времени возобладал взгляд, со­гласно которому одно из существенных условий дарения заключается в том, что оно составляет юридическую сделку между живыми; следо­вательно, требует положительного действия (а не одного упущения или бездействия). Наследство по закону не может считаться дарением имен­но потому, что здесь нет никакого положительного действия, которое бы служило основанием преемству. Отлично от дарения и наследство по завещанию, потому что имущество умершего не уменьшается, но продолжает существовать неизменно, только в лице другого; нет так­же сознания обогащения наследника, так как имущество ко времени смерти завещателя может исчезнуть. Ближе к дарению подходят легаты (отказы по завещанию), которые древние римские юристы называют donatio. Напротив, в праве Северо-Западной Руси в период XII—XV вв.

договор дарения все еще нередко смешивался с передачей имущества по завещанию.

Текст ст. 100 Псковской Судной грамоты, равно как материал част­ных актов, позволяет прямо связывать договор дарения и данные гра­моты, хотя в трактовке последних и существуют некоторые спорные моменты.

Данными грамотами оформлялись отношения передачи (дарения) недвижимого и движимого имущества одним собственником другому. Именно анализ данных и вкладных (оформлявших пожертвования в монастырь или церковь) грамот будет находиться в центре внимания в этом параграфе.

Как известно, проблемой выявления видов договора дарения за­нимались очень немногие исследователи. Так, К.А. Неволин счел воз­можным выделить три вида договора дарения:

1) пожертвование;

2) выдел;

3) назначение приданого1.

О.В. Мартышин кратко упоминал о двух видах дарения земли:

1) пожертвование в пользу монастырей;

2) дар дочерям и зятьям[888][889].

Применение клаузульного анализа позволяет существенно расши­рить наше представление о системе видов договора дарения и не только уточнить содержание уже известных видов, но и выделить новые.

В отечественной науке проблема формуляра данных северо- западных русских земель не являлась предметом специального исследо­вания. Отдельные вопросы, связанные с оформлением данных грамот, рассматривались в работах С.М. Каштанова, В.Ф. Андреева и других авторов[890]. В исследовании М.Б. Свердлова сделана попытка определить формуляр данной, характерный для русских земель в X—XIV вв., одна­ко разработанный им формуляр имеет ряд существенных отличий от принятого на Северо-Западе Руси[891].

В этом параграфе рассматриваются 40 грамот из собрания «Гра­моты Великого Новгорода и Пскова», 4 данные, опубликованные

Л.М. Марасиновой1, 6 данных, опубликованных в В.И. Корецким[892][893] и 2 берестяные грамоты[894].

Почти в половине случаев из рассмотренных данных (24 из 52) при­сутствует вводная клаузула, предшествующая определению сторон, деяния, объекта, условий и т.п. Если в некоторых видах актов вводная клаузула имеет всегда определенный характер (представляя собой, на­пример, инвокацию), то в данных грамотах в качестве вводной клаузу­лы может выступать и invocatio (в том числе символическая — в виде креста), и arenga, и определение одной из сторон (intitulatio)[895].

Наличие такого варианта вводной клаузулы, как определение одной из сторон, могло бы означать, что клаузула-богословие в неко­торых случаях также имеет характер не столько инвокации, обращения к божественному, сколько указания на одну из сторон правоотноше­ния — см., например: «По милости божш Спаса и по благословению архиепископа новгородцкого владыки 1вана»; «Милости ради бож1я и святей Богородицы честнаго Покрова и святаго Николы»[896] и др. Одна­ко в ряде грамот, где также одной из сторон правоотношения является духовная корпорация, отсутствует соответствующая вводная клаузула.

Кроме того, обилие случаев употребления символической инвокации (в половине всех учтенных вводных клаузул данных грамот), а также наличие текстовых инвокаций, где прямо не указывается ни одна из сторон, позволяет сделать вывод, что вводная клаузула имела своей целью освящение самого правоотношения авторитетом сакрального образа либо авторитетом конкретных лиц, имевших определенное общественное положение. Иногда оба адресата вводной клаузулы объединялись: «По милости божьи, святаго великого архистратига Михаила, по благословленью пресвященого архиепискупа новгород­цкого владыки Еуфемья»[897].

В редких случаях прямо формулируется цель вводной клаузу­лы — просьба освятить, придать дополнительную силу сделке через

установление особой связи с сакральными силами: «Требуя милости божия и пречистые его матери и святаго апостола Иоанна Богослова и святаго Николы чюдотворца»1. Наконец, в нескольких актах вводная клаузула формулируется как традиционная для духовных грамот инво- кация — «Во имя отца и сына и святаго духа».

В двух случаях вводная клаузула представляет собой изложение обстоятельств, предшествовавших самому факту сделки и непосред­ственно связанных с определением правового статуса объекта правоот­ношения: «Се купи Есифь село у брата своего у Игната Станшинеское на Луини береги по Игнатови купнои грамоти дернои»[898][899]. В другой гра­моте вводная клаузула в виде arenga не выделена в отдельную статью, а объединена с определением адресанта[900]. Такой вариант вводной клау­зулы является редким для древнерусских грамот, он чаще встречается в европейских актах.

Завершая рассмотрение особенностей употребления вводной клау­зулы, следует отметить, что в сохранившихся новгородских данных на бересте и в псковских данных эта клаузула не используется.

Вторая клаузула северо-западного формуляра данных — диспо­зитивная, содержащая определение деяния: «Дал есмь», «Се вьдале», «Се дахомъ», «Се далъ» и т.п. В отличие от формуляра данных Северо- Восточной Руси, в котором диспозитивная клаузула располагается между определением адресанта и определением адресата (первый субъ­ект правоотношения — диспозиция — второй субъект: S1— D — S), в новгородских и псковских данных чаще всего диспозитивная клау­зула располагается в самом начале статьи, определяющей суть сделки и стороны правоотношения (D — S1— S2). В ряде случаев используются более сложные конструкции:

• первый субъект — диспозиция — объект правоотношения — второй субъект (S1— D — О — S2)[901];

• диспозиция — первый субъект — объект — второй субъект (D-s1-o-s2)[902]÷

• первый субъект — определение правового статуса объекта — диспо­зиция — объект — второй субъект (S1— Р — D — О — S2)[903];

• второй субъект — первый субъект — объект — диспозиция (S2-S1-O-D)1.

На основе анализа диспозитивной клаузулы складывается впечатле­ние, что сделка носит односторонний характер, то есть обязательство возлагается лишь на одну сторону, тогда как другая только принимает дар. Ниже будет показано, что в большинстве случаев договор даре­ния носил двусторонний характер, то есть его содержание составляли встречные обязательства сторон. При этом в исключительных случаях явно нарушался безвозмездный характер договора дарения. Напри­мер, в одной двинской духовной грамоте встречается любопытное упо­минание о договоре дарения, предметом которого являлся земельный участок: «А что меня подарилъ Левонтеи Обакумовичь Калцынымъ островкомъ малымъ одерень, i язъ ему далъ противо того островка со- рокь кунеи»[904][905]. Правоотношение, о котором идет речь, было оформлено данной грамотой, как следует из дальнейшего текста. Этот пример по­казывает, что договор дарения в праве Северо-Западной Руси мог быть возмездным.

Среди адресантов данных преобладают физические лица (36 из 52 грамот), как правило, мужского пола. Грамот, в которых адресантом является женщина, самостоятельно и единолично распоряжающая­ся имуществом, всего 6 (16,7% от рассматриваемой группы грамот), однако случаев, когда женщина упоминается в составе стороны пра­воотношения, больше — 12 (33%). Соответственно можно с уверен­ностью утверждать, что женщина весьма часто выступала в качестве дарительницы, не уступая в этой сфере по объему своей правоспособ­ности мужчинам.

В нескольких случаях адресант данной определяется как общ­ность, объединенная хозяйственными интересами, то есть стороной правоотношения в таких случаях выступают сябры-совладельцы или крестьяне-общинники: «спинекия сябри», «шунжане», «шабри Вели- кополскои земли»[906]. Во всех трех случаях адресатом данных являются духовные юридические лица. Две грамоты — в которых речь идет о зем­ле сябров-совладельцев — отличаются четким разграничением клаузул, наличием удостоверительной формулы; напротив, в данной шунжан (крестьян-общинников) смешаны клаузулы, удостоверительная фор­

мула и инвокация отсутствуют. Иными словами, хозяйственные общ­ности, выступавшие в качестве сторон правоотношений, оформляв­шихся данными, делились как минимум на две группы: сябренные и общинные коллективы.

В одной грамоте в качестве адресанта указывается военный кол­лектив — «рать»: «И се азъ Феодоръ 1вановичь, воевода каенские рати, и подвоиские Олфереи и Феодоръ, и новгоротци, и дети корельстш, Вымолци и Тиврулцы, i вся рать каянская»1. Это один из тех редких случаев, когда предметом сделки является не земля, а движимое иму­щество, в данном случае колокол. Таким образом, сторонами при за­ключении данных могли выступать как физические лица, так и раз­нообразные корпоративные лица, образованные по семейно-родовому, хозяйственному, военному или иным критериям. Однако чаще всего в данных встречаются упоминания о духовных корпоративных лицах, обычно выступающих в роли адресата..

Следует отметить, что сторонами договора дарения не могли быть супруги: древнерусское право, подобно римскому и византийскому, запрещало такие сделки. В частности, 10-я грань Закона Градского фиксирует это положение: «Междоу моужемъ и женою не твердь есть даръ...»[907][908]

Следующая клаузула представляет собой определение предмета сделки. Чаще всего предмет дарения представляет собой недвижимые вещи: «село», «участок», «земля». Термин «село» следует рассматри­вать как совокупность пахотной земли и угодий, в некоторых случаях в грамотах дается расширенное толкование этого понятия: «село Ко- выцово, и с страдными землями i с пожнями»[909]. Аналогичным образом следует понимать термин «участок» — как надел земли (пахотной, как правило) с прилегающими угодьями. Например, в грамоте № 307 объ­ектом правоотношения являются два «лука» земли — в клаузуле, опре­деляющей объект, содержание этого понятия не раскрывается, однако в заключительной формуле, подводящей итог сделки, объект раскры­вается полностью: «земли страдомыи, и пожни, и лесъ полешеи, и ло- вища водные, и лешеи озера, тыи два лука...»[910] Такое же значение имеет еще один термин — «земля». Так, в одной из грамот, предмет которой определяется просто как «земля», без какой-либо конкретизации, при

определении дополнительных условий косвенно уточняется это поня- тие: «А лишая земля делать ис техъ сель по старине, и пожни косить и рыбу ловить по старини»1.

Следует отметить, что если Псковская Судная грамота, определяя земельные владения, использует именно термин «земля» («А коли бу­дет с кем суд о земли о полней...»)[911][912], то в Новгородской Судной грамоте наряду с этим термином встречаем другое обобщающее обозначение, равнозначное первому, — «село»: «А кому будет о земле дело, о селе, или о дву, или болши, или менши...»[913]

Угодья без пахотной земли крайне редко выступают в качестве объ­ектов данных: «свои участокъ воды ловецкой», «половину пожни», «те пожни»[914]. Из других объектов недвижимости довольно часто указы­ваются постройки — в 8 случаях — однако всегда в связи с передачей земельного участка, и, как правило, речь идет о дворовых постройках: «треть двора и дворища», «дворъ и дворищо», «дворъ и с хоромы»[915] и др. В редких случаях объектом сделки является хозяйственная постройка на городской земле — «клеть»[916].

Судя по сохранившимся данным, дарение движимых вещей толь­ко в исключительных случаях оформлялось соответствующей гра­мотой (в одном случае объектом сделки является движимое имуще­ство — колокол)[917]. Гораздо чаще движимое имущество перечисляется в составе предмета дарения, если основным объектом является земель­ный участок — в таком случае движимые вещи нередко обозначают­ся просто как «живот», хотя имеет место и конкретизация предметов: «две тысящи белки», «двое порть, шюбу да чюпрюнъ, да приданую девку Феню», «обрас Воскресение»[918] и др. Как видно из приведенных примеров, в числе движимых вещей, передававшихся согласно данным грамотам, были деньги или их заменители, предметы быта и обихода, а также челядь и скот. Относительно челяди, видимо, существовало ограничение, согласно которому князьям, приглашаемым в Новгород,

запрещалось принимать в дар холопов. Например, этот запрет был за­фиксирован в договорной грамоте Казимира IV с Великим Новгородом 1471 г.: «...ачеляди не закупати, ни даромъ не примати»1.

В одной духовной, являющейся, по сути, вкладной грамотой, встретился редкий пример распоряжения на случай несогласия ода­ряемого принять дар: «А не восхочеть игуменъ Савастьянъ (одаряе­мый) тое земли (предмет вкладной), дадуть мои племеньники игуме­ну Савастьяну сорочекъ за сорокоустъ, а святому Николе 30 бель на темьянъ...»[919][920] Правоотношение, соответствующее отношениям сторон при вкладной операции, здесь не отвергается, но предусматривается возможность замены предмета, если он по какой-либо причине не устроит одаряемого.

Огромное значение для раскрытия содержания договора дарения и для выявления его подвидов имеет клаузула, которая следует непо­средственно за определением предмета сделки и в которой фиксируют­ся дополнительные обязательства адресата. Именно на примере этой клаузулы удобнее всего рассмотреть виды договора дарения, которые существовали в праве Северо-Западной Руси.

Первый вариант этой клаузулы — обязательство творить службы «за вклад»[921]. В.О. Ключевский рассматривал этот вид правоотношений как близкий договору найма, а не дарения[922]. Действительно, приоритетным мотивом лица, передающего вещь, является не стремление обогатить другую сторону, а осуществление собственного интереса, достигнуть который возможно только с помощью другой стороны. Кроме того, от вклада невозможно было отказаться — ни в одной грамоте нет упоми­нания о такой возможности: подразумевается, что церковь или мона­стырь обязаны принять имущество, которое передается им по данной грамоте. Иными словами, нарушено еще одно важное условие договора дарения — согласие обеих сторон: и дарителя, и одаряемого.

С другой стороны, представляется неверным отказываться от трак­товки пожертвований в церковь как дарения только на основе неко­торых отличий теоретической модели договора дарения (сложившейся на основе римского права уже в новое время) и древнерусских данных. При рассмотрении такого сложного явления, как средневековое право,

следует исходить не из современных стереотипов и теоретических схем, а из тех реалий юридического мышления, которые существовали в ин- тересующий нас период. А эти реалии в свою очередь отражены в лек­сике, в юридической терминологии, и игнорировать ее недопустимо. Если в правовой традиции Северо-Западной Руси, как уже было пока­зано выше, данными грамотами назывались акты, оформлявшие отно­шения дарителя и одаряемого, логично предположить, что речь в этих грамотах идет все же о договоре дарения, хотя и обладавшим опреде­ленной спецификой, но отличном от современной трактовки дарения.

Помимо обязанности принять вклад на принимающую сторону воз­лагалась обязанность исполнять определенные службы, способствую­щие «строению души». Эти службы могли молчаливо подразумеваться или же, напротив, лицо, осуществляющее пожертвование, само опре­деляло, какие службы обязана служить принимающая сторона[923]. В рас­смотренной грамоте определяются несколько обязательств, возлагае­мых на монастырь:

1) служить вседневную службу;

2) осуществлять особый порядок службы («соборомъ») в поминовение Авилы, Иакова, Дмитрия, Иустины (родственников жертвователь­ницы и ее самой);

3) периодически раздавать милостыню от имени жертвовательницы.

Важно, что дарительница настаивает на обязательном исполнении одаряемым возложенных на него служб (de facto — обязательств, прини­маемых другой стороной), а следом за их перечислением указывается и санкция за неисполнение: «А не почнуть игумены, и священники, и чер­норизцы святаго Спаса Нередицкого монастыря техъ обедовь ставити и памяти творити, и судятся пред богомъ со мною в день страшнаго суда». Иными словами, безвозмездность как характерная черта договора даре­ния здесь нарушена: даритель рассчитывает на получение определенной выгоды в обмен на предоставление предмета дарения и стремится гаран­тировать исполнение одаряемым обязательств, которые на него налага­ются по условиям договора. При этом даритель передает предмет сделки немедленно при ее заключении, обязательство другой стороны сразу ис­полнено быть не может. Специфика встречного обязательства одаряемо­го при вкладах заключается в том, что оно не имеет срока исполнения и не может быть исполнено. Точнее говоря, это обязательство должно ис­полняться вплоть до самого конца света, до второго пришествия Христа, когда отпадет необходимость в службах за упокой души.

Рассмотренный пример не единичный. В данной Якова Дмитрие­вича Михайловскому Архангельскому монастырю в обмен на пере­дачу земельного участка даритель требует от монастыря: «А хто буде игуменомъ или попомъ, и вы творите память по Дмитреи, по Марьи, по Ондреи, по Федосьи, по Данили, по Огруфини, по Тарасьи, по Фе- дори, по Михаили, по Василисти, по Ульяне, по Якове и Ульяни и по ихъ племени»1. В отличие от грамоты № 119, здесь службы подробно не расписываются — даритель ограничивается общим указанием на не­обходимость их исполнения. Поскольку в средневековье только земля являлась постоянным источником дохода, автором данной предполага­ется, что предмет договора дарения должен предоставлять монастырю средства, необходимые для проведения служб поминовения указанных лиц. Санкция за неисполнение обязательств одаряемым в этом случае облечена в форму запрета на распоряжение предметом сделки: «А сихъ памятей не заложите. А хто заложить игуменъ или попе, дасть ответь передь богомъ в день страшнаго суда». Как и в случае с грамотой № 119, санкция носит не мирской, а сакральный характер — даритель угрожа­ет божьим судом, прямо отсылая читателя ко времени второго прише­ствия. Следует отметить, что в Псковской Судной грамоте (ст. 4) той же каре подлежали высшие судебные чины, преступившие клятву судить по справедливости.

В некоторых случаях вклад-пожертвование дополняется такими до­полнительными условиями, которые осложняют правовой режим объ­екта. К примеру, некий инок Алексей подарил Вяжицкому монастырю свою отчину, после чего был составлен еще один документ (помимо данной) — рядная, в которой предусматривалось право пожизненного владения предметом дарения самим дарителем, то есть иноком Алек­сеем[924][925]. Даритель в этом случае мог распоряжаться половиной урожая, плодов подаренного участка, а половину должен был отдавать мона­стырю: «А давати Олексею в домъ святого Николы с топ земли полови­на во всемъ».

Полное право собственности одаряемого в этом случае, как видим, отсрочено — оно приобретается только после смерти дарителя («А по его животе, ино тая земля вся в домъ святого Николы и в веки...»), ана­логично условиям духовных. Однако в отличие от последних, здесь одаряемый еще до смерти дарителя имеет некоторые права и обязанно­сти, связанные с предметом дарения. О правах уже было сказано — это

право на половину урожая, то есть на плоды главной вещи. Кроме того, в грамоте указывается обязанность одаряемого (монастыря) оказывать помощь в проведении необходимых сельскохозяйственных работ, со­вместно с дарителем осуществлять правовую защиту как самого пред­мета дарения, так и личности дарителя.

Любопытный вид вклада-пожертвования — так называемый вклад «в вечный хлеб». Сторонами в этом случае являются две монастырские корпорации или приходская церковь и монастырь, предмет дарения- вклада — денежная сумма. Смысл этого правоотношения сводится к возложению на одну из сторон (одаряемого) обязанности «вечно», то есть без определения временных границ, предоставлять другой сто­роне (дарителю) возможность питаться в монастырской общине на­равне с ее1. Во многих общежитийных монастырях от новых членов монашеской общины ожидался определенный «вклад в общее хозяй­ство» — либо в виде недвижимости, либо в виде иного имущества. В данном случае монастырь-даритель как раз и выступает в роли такого «вкладчика», однако при составлении вкладной «в вечный хлеб» спе­циально оговаривалось, что монахи монастыря-дарителя не получают других прав вкладчиков-членов одаряемого монастыря («а во иное имъ ни во что не вступати»)[926][927]. Сделка считается заключенной с момента передачи вклада, то есть денежной суммы, и именно с этого момента монахи монастыря-дарителя имеют право требовать исполнения обя­зательств, возложенных на одаряемого. Обязательство — как и в уже рассмотренном случае пожертвования на помин души — не может быть исполнено до конца света, оно носит длящийся характер и во вкладных специально оговаривалось, что преемники игумена, при котором была заключена сделка, обязаны следовать ее условиям.

В обоих случаях, когда члены монастырской корпорации-дарителя получали право питаться наравне с членами одаряемого монастыря, сумма вклада была значительной — 10 и 16 рублей. На эти деньги впол­не можно было приобрести земельный участок, который, в глазах со­временников, неопределенно долгое время мог обеспечивать монаше­скую общину необходимыми продуктами. Однако сумма вклада могла быть значительно больше, и в этом случае условия вклада менялись: одаряемый монастырь брал на себя обязательство выделять опреде­ленное количество зерна, плодов главной вещи. Например, в грамоте № 315 мы сталкиваемся со сложным случаем вклада «в вечный хлеб»:

сторонами этой сделки следует считать церковь св. Николая на Шунте и Вяжицкий монастырь, однако предмет дарения, собственно вклад, вносится не представителем церковной общины (старостой, попом или иным лицом), а новгородским архиепископом, который, видимо, ис­полняет последнюю волю некоего завещателя («А то приказали Фома Маноиловь...»)[928]. Предметом завещания этого Фомы Мануйлова было долговое требование, сумма которого и была получена архиепископом с должников с тем, чтобы потом превратиться во вклад во исполнение воли завещателя: «Адали есме тритцать рублевн, а взяли есме тое сребро ув Остафия Дмитриевича на ихи половине». Как видно, сумма вклада весьма значительна (30 рублей) и существенно превышает (в 2—3 раза) рассмотренные выше вклады. Соответственно возрастает и размер того «вечного хлеба», на который имеет право даритель-вкладчик: «Аимать старцами дому святаго Николы в Шунги (даритель) с дому святаго Ни­колы с Вяжищи (одаряемый) на всяки годи пять коробеи ржи, пять жита, десять овса». Одна новгородская коробья соответствовала 7 пудам ржи, то есть одаряемый каждый год в течение неопределенного времени (до конца мира) должен был предоставлять дарителю 35 пудов ржи, 35 пу­дов «жита» и 70 пудов овса. Любопытно, что во вкладной определялось и место исполнения обязательства («А имать ими в Обонежы»),

Как видно, обязательства, возлагаемые на одаряемую сторону, в до­говорах «вклада на поминовение» и «вклада в вечный хлеб» отличаются, что позволяет рассматривать их как два самостоятельных вида договора дарения, различных по своему содержанию.

Второй вариант рассматриваемой клаузулы — указание на особен­ности правового статуса предмета. Тем не менее на основе различий правового режима предмета дарения выявить какие-либо принципи­альные отличия в самих договорных правоотношениях не представля­ется возможным.

Третий и четвертый варианты рассматриваемой клаузулы близки рассмотренным в специальной статье автора клаузулам духовных гра­мот — «приказу» и «очищению от долгов»2.

Помимо отмеченных выше двух видов договора дарения (вклад на помин души и вклад «в вечный хлеб») специфическим видом того же договорного правоотношения являлась передача приданого. С одной

стороны, приданое по своей сути представляет аналог наследственной части, которая является в свою очередь отражением трудового вклада девушки в общесемейное хозяйство. С другой стороны, в отличие от собственно наследования, наделение приданым никак не связано с моментом смерти наследодателя — оно может происходить как при жизни отца девушки, так и после его смерти. Во втором случае, если отца девушки не было в живых, обязанность обеспечить ее приданым и выдать замуж ложилась на братьев. Например, в духовной Остафия Ананьевича (1395 г.) завещатель возлагает эту обязанность на одного из своих сыновей: «А будетъ у моей жены ... дчи, ино выдасть ю брать Фе- доръ по силе»1. Здесь очевидно последовательное продолжение право­вой традиции, закрепленной еще в Русской Правде, — согласно ст. 95 Пространной редакции на братьев, ведущих общее хозяйство, возлага­лась обязанность обеспечить свою сестру приданым, что заменяло ей наследственную долю[929][930]. В летописях также нередки упоминания о том, как братья устраивали замужество своих сестер[931] и др.

Здесь мы сталкиваемся с важной особенностью этого вида даре­ния: даритель (отец невесты, ее брат или иное лицо) обязан выдать приданое. Казалось бы, следует отнести отношения этого рода к обя­зательствам из закона, однако есть и серьезные доводы в пользу того, чтобы все-таки попытаться обосновать трактовку приданого как дара. Как уже было отмечено выше, приданое по своей сути есть аналог на­следственной доли. Еще одним вариантом перехода имущества от на­следодателя к десцендентам (не только женского, но и мужского пола) является выдел[932]. В этом случае имущество передается родственникам по нисходящей линии, которые не входят в число наследников и пото­му получают имущество не по наследству, а в дар (выше уже были рас­смотрены упоминания о выделе в частных актах и в ст. 100 Псковской Судной грамоты).

Таким образом, предоставление приданого и выдел являются еще двумя видами договора дарения. К сожалению, выдел крайне ред­ко отражается в памятниках права Северо-Западной Руси, несколько чаще — передача приданого, что позволяет установить некоторые осо­

бенности этого правоотношения. Например, в духовной Федора Оста- фьевича (под 1435 г.) упоминается дарение его зятю и дочери: «А что село мое въ Торжку Киселевское, а то далъ есми зятю своему 1вану и дочере своей Оксинье, i вы в то, дети мои, не вступаитеся»1. Возможно, в данном случае речь идет о свадебном подарке, но, вероятнее всего, об уплате оговоренного заранее приданого. В другой духовной грамо­те операция назначения приданого расписывается более подробно, но по такой же схеме, что позволяет сблизить оба случая: «А что есмь по­сулили наделка зятю своему Сидору и дочери своей Марьи, заплатили есмь ими 50 бель, а дати ми ими 3 сороки белки, а в томи треть села в заклади надвагодудокунъ»[933][934]. «Наделок» — приданое (иногда так же на­зывали имущество, данное женщине, уходящей в монастырь). Сумма приданого была заблаговременно определена по соглашению с буду­щим зятем, обязанность уплатить приданое составляет в этом случае содержание обязательства дарителя, но исполняется оно после свадьбы и не единовременно, в рассрочку.

Известно, что такого рода дарения могли сопровождаться нало­жением определенных обязательств на одаряемого. Например, в дан­ной Андрея Ивановича зятю Герасиму и дочери Марье на движимое и недвижимое имущество даритель выдвигает следующее требование: «А зятю моему Ярасиму сына моего Василья и доцери мои кормити до мужа»3. Судя по тому, что даритель возлагает обязанность содержать своего сына и незамужних дочерей на зятя, он предполагает возмож­ность собственной скорой смерти. Иными словами, вероятно, что да­рение в этом случае предшествует смерти дарителя, а также, возможно, предшествует составлению рукописания.

В данных грамотах, предметом которых является приданое, край­не редко помимо недвижимых вещей перечисляются еще и движимые, хотя по этнографическим сведениям известно, что в состав приданого входили и деньги, и одежда, и другие вещи. Очевидно, что в данных гра­мотах указывались лишь наиболее значимые вещи, ценность которых была значительна. Фиксация права собственности на них посредством грамоты давала дополнительные гарантии от возможных претензий третьих лиц. Обычно составители данных ограничивались указанием земельных участков, но иногда перечислялись и другие вещи: «Се дасть Иван Михаиловичь и жона его Федотья Микити Федоровичи) и дочери

своей Овдокеи село земли Онашиньское на Кургонеми, да двое порть, шюбу да чюпрюнъ, да приданую девку Феню»1. Другой важный аспект рассмотренной грамоты — состав стороны дарителя. Данная составле­на от имени супругов, которые делают дарение. Возможно, упоминание женщины здесь обусловлено тем, что какая-то часть дара являлась ее личной собственностью (известно, в частности, что обычай передавать одежду от матери дочерям — по женской линии — сохранялся очень долго в русской деревне).

Напротив, включение в состав адресанта данной грамоты, кото­рая оформляет вклад в монастырь, жены или других членов семьи не является доказательством того, что часть объекта является их личной собственностью. Даже при отсутствии явно выраженного требования к одаряемому монастырю о выполнении служб само собой подразуме­валось, что имя дарителя должно упоминаться в молитвах, монастырь берет на себя обязанность «строить» его душу. Примером может слу­жить вкладная № 255: «Се дасть Ондре Михаиловичь землю, и жена его Анна, и сынъ Офромеи, и дочи его Мария в домъ Рожеству Пречистеи и святому Николе»[935][936]. Как видно, дарителем является семейный коллек­тив, хотя право собственности не может быть одновременно и у мужа, и ужены; тем более не имеют права распоряжения земельным участком их дети. В текст грамоты не включена специальная клаузула, обязываю­щая монастырь исполнять службы на помин души, но, конечно, имена дарителей названы не случайно. В других случаях даритель, делающий вклад, нередко просто перечислял своих родных, на поминовение ко­торых он рассчитывал. Например, просто мог указываться длинный перечень имен: «Се да Яковъ Дмитриевичь в домъ святаго Михаила... А хто буде игуменомъ или попомъ, и вы творите память по Дмитреи, по Марьи, по Ондреи, по Федосьи, по Данили, по Огруфини, по Та- расьи, по Федори, по Михаили, по Василисти, по Ульяне, по Якове и Ульяни и по ихъ племени»[937]; или же определялись еще и родственные отношения названных лиц к дарителю: «Даль я святей Богородицы в Лявлю по себе i по своему сыну 1вану i по своей жене Опросеньи село в Лявли в векь...»[938]

Как уже отмечалось, еще в Русской Правде (ст. 90 Пространной редакции) было закреплено, что женщина, вышедшая замуж (соот­

ветственно получившая приданое), лишается прав на наследственную массу: «Аже смерд умреть ... аже будуть дщери у него дома, то даяти часть на не; аже будуть за мужем, то не даяти части им»1. Иными сло­вами, передача приданого сопровождается условием, которое прямо не фиксируется, но подразумевается. Суть этого условия сводится к отка­зу от претензий на наследственную массу.

Помимо отмеченных выше представляется возможным выявить еще один — пятый — вид договора дарения, согласно которому одаряемый освобождается от какого-либо требования дарителя или третьего лица (например, прощение долга или уплата долга за должника с целью его обогащения).

Освобождение от требования встречается в сохранившихся тек­стах относительно редко. Обычно это действие совмещается с други­ми деяниями по очищению от земных долгов и спасению души, на что указывает формула «бога ради». Соответственно акт освобождения от требования обычно указывается наряду с другими распоряжениями, содержащимися в духовных грамотах, например: «А что мне будетъ имать коя на людехъ, и язь то все отдаю бога ради»[939][940].

Не исключено также, что своеобразной формой договора дарения следует считать и раздачу милостыни, однако этот вид не упоминается ни в законодательных актах, ни в частных грамотах.

Следующая клаузула представляет собой закрепление правоотно­шения, подведение итога. Итог в данных содержится в полной форме, обычно в виде отдельной статьи, или в краткой — соответственно 35 и 3 случая. Итог-запрещение предполагает отрицание прав третьих лиц на предмет сделки, указывает на невозможность предъявления претензий с их стороны: «А дочеремъ мо1мъ i внучатами в ту землю не вступати- ся», «А в то село не надобе вступатисе братие моей и детемо моимъ», «А иному не надобе никъму жь»3. Как видно из приведенных примеров, третьи лица могли указываться вполне конкретно («дочеремъ мо1мъ»), либо абстрактно («иному никъму жь»).

Указание даты составления в западноевропейской дипломатике рассматривается в качестве самостоятельной клаузулы — datum. С уче­том того, что в северо-западных древнерусских актах время выдачи до­кумента указывается крайне редко и в данных грамотах практически

во всех случаях указания даты отсутствуют имена свидетелей или до­кументальное удостоверение, правомерно рассматривать статью, со- держащую датировку грамоты, как вариант corroboratio. Сама клаузула в этом варианте разнообразием не отличается: «А дала есми тую Пчев- скую землю и тыи белки въ лета 7970 пятое», «Адана ся грамота лета 6974», «Адана грамота в лето 6978-го февраля 2»1.

Наконец, заключительная клаузула в формуляре данных гра­мот — sanctio. Санкция встречается в 12 из 52 грамот и никогда не носит светского характера, всегда речь идет о сакральном возмездии за нару­шение условий сделки: «А хто сю грамоту переступить, на того богъ и святыи Спасъ», «Ахто заложить игуменъ или попе, дасть ответь передь богомъ в день страшнаго суда»[941][942] и др. Следует отметить, что относитель­но устойчивая формула санкции установилась только с XIV—XV вв., в предшествующий период sanctio отличалась большим разнообразием и наличием более ярких образов: «Аще кто дияволъмъ наученъ и злы­ми человекы наваженъ цьто хочеть отъяти, от нивъ ли, от пожьнь ли, или от ловищь, а буди ему противень святыи Спасъ и въ сь векъ и въ будущий»3.

Таким образом, в составе формуляра данных грамот Северо- Западной Руси возможно выделить следующие клаузулы:

1) вводная;

2) диспозитивная;

3) определение сторон;

4) определение предмета;

5) определение особых условий сделки;

6) обобщение (в форме подтверждения или запрещения);

7) удостоверительная;

8) санкция.

В составе формуляра очевидны существенные отличия как от запад­ноевропейского, так и от формуляра Северо-Восточной Руси. Наибо­лее сложной и особенно значимой для юридического содержания акта является клаузула, которая фиксирует особые условия сделки и по­средством которой определяются обязательства адресата данной. Всего можно различить пять вариантов этой клаузулы:

1) в качестве особых условий за отданное в монастырь оговариваются службы «на поминовение»;

2) дополнительная фиксация правового статуса предмета или опреде­ление отдельных его аспектов;

3) аналог «приказа», установление социальной опеки;

4) аналог «очищения от долгов»;

5) установление уклада монастырской жизни, юрисдикции монастыр­ского суда и т.п.

Дарение представляет собой реальный контракт, то есть предпо­лагает немедленную передачу имущества или права. В большинстве случаев именно так и было, то есть по общему правилу древнерусский договор дарения носил реальный характер, однако возможны были и отклонения от этого порядка, и передача права собственности на пред­мет дарения могла откладываться1.

Благодаря влиянию римского права в науке права постепенно уста­новился взгляд, что для дарения необходимо, чтобы путем отчужде­ния имущество одного (дарителя) уменьшилось, а другой (одаряемый) обогатился, чтобы отчуждение совершилось с намерением такого обо­гащения (animus donandi) и чтобы отчуждаемое имущество было при­нято, как дар (acceptatio). В этом последнем требовании выражается договорный характер дарения. Безвозмездный характер дарения не ис­ключает, однако, возможности возложения на одаряемого какого-либо обязательства (donatio sub modo).

Как минимум два вида древнерусского договора дарения — вклад на помин души и вклад «в вечный хлеб» — как раз предполагали воз­ложение на одаряемого обязательств, причем в довольно специфичной форме.

Всего же в результате проведенного клаузульного анализа было вы­делено пять видов договора дарения:

1) вклад на помин души;

2) вклад «в вечный хлеб»;

3) выдел;

4) назначение приданого («наделок»);

5) освобождение от долга.

Выявленные особенности древнерусского договора дарения застав­ляют скорректировать принятое в историко-правовой науке определе­ние этого договорного правоотношения, восходящее еще к дефиниции К.А. Неволина (уступка «своего права собственности на вещь одним лицом другому без получения от него за то какого-либо возмездия»)[943][944].

Древнерусский договор дарения представлял собой соглашение двух сторон, в результате которого одаряемой стороне предоставлялось вещное право, а также требование или освобождение от требования на безвозмездной основе, но при соблюдении определенных условий, которые обычно выражались в возложении на одаряемого какого-либо обязательства.

<< | >>
Источник: Оспенников Ю.В.. Правовая традиция Северо-Западной Руси XII—XV вв.: монография. 2-е изд., испр. и доп. — М.,2011. — 408 с.. 2011

Еще по теме § 3. Договор дарения:

  1. § 1. Права и обязанности внешнего управляющего
  2. 11.Договор дарения. Отмена дарения. Ничтожность договора. Особенности правопреемства и гражданско-правовой ответственности при дарении.
  3. 12.Договор дарения: понятие, правовая характеристика, предмет. Виды договора дарения. Отказ от дара и от исполнения договора. Ограничение и запрещение дарения.
  4. 37.Договор ренты: понятие, правовая характеристика, элементы договора ренты. Виды договора ренты.
  5. § 1.2. Классификация гражданско-правовых договоров
  6. 1.2 Семейное законодательство советского периода (сравнительный анализ с семейным законодательством Республики Казахстан)
  7. 2.2.2 Общая характеристика неимущественных и имущественных отношений в семейном праве
  8. 5.1. Институционные механизмы защиты прав субъектов общими гражданско-правовыми и специальными семейно-правовыми нормами
  9. 1.3. Договор как основание возникновения обязательств в современном семейном праве
  10. § 1. Право государственной и муниципальной собственности на землю в черте поселений
  11. Гражданское и торговое право средневековой Франции
  12. Основные положения Кодекса Наполеона в первоначальной редакции
- Авторское право РФ - Аграрное право РФ - Адвокатура России - Административное право РФ - Административный процесс РФ - Арбитражный процесс РФ - Банковское право РФ - Вещное право РФ - Гражданский процесс России - Гражданское право РФ - Договорное право РФ - Жилищное право РФ - Земельное право РФ - Избирательное право РФ - Инвестиционное право РФ - Информационное право РФ - Исполнительное производство РФ - История государства и права РФ - Конкурсное право РФ - Конституционное право РФ - Муниципальное право РФ - Оперативно-розыскная деятельность в РФ - Право социального обеспечения РФ - Правоохранительные органы РФ - Предпринимательское право России - Природоресурсное право РФ - Семейное право РФ - Таможенное право России - Теория и история государства и права - Трудовое право РФ - Уголовно-исполнительное право РФ - Уголовное право РФ - Уголовный процесс России - Финансовое право России - Экологическое право России -