<<
>>

§ 1.2. Классификация гражданско-правовых договоров

Договоры, будучи сделками, могут быть классифицированы по всем тем основаниям, по которым классифицируются сделки. При этом проблемы, связанные с классификацией договоров, относятся к числу давних проблем цивилистики.Традиционно для классификации договоров в науке гражданского права используют дихотомию, или, иначе «деление надвое»[71].

С ее помощью, используя последовательно определенное основание (критерий), делят понятие на две группы, из которых одну характеризует наличие этого основания, а другую – его отсутствие (например, реальные и консенсуальные, абстрактные и каузальные, условные и безусловные, возмездные и безвозмездные, распорядительные и обязательственные, поименованные и непоименованные и др.).

Для целей настоящего диссертационного исследования из всего множества классификаций представляется целесообразным исследовать деление гражданско-правовых договоров на консенсуальные и реальные, а также на возмездные и безвозмездные как имеющие для нас наибольший практический интерес.

В последнее время в научной литературе справедливо указывается на некорректность, в отличие от договоров, деления сделок на консенсуальные и реальные, «поскольку сделки бывают односторонними, а односторонние сделки никак не могут быть «консенсуальными» (ибо в этих сделках пришлось бы говорить о соглашении совершающего одностороннюю сделку только с самим собой)»[72]. Следует отметить, что именно договоры, т.е. дву- и многосторонние сделки можно классифицировать на реальные и консенсуальные. Однако в большинстве современных учебников по гражданскому праву[73]делению на реальные и консенсуальные подвергаются не только договоры, но и сделки в целом.Например, авторы учебника по гражданскому праву под ред. М.М. Рассолова, П.В. Алексия, А.Н. Кузбагарова по моменту, к которому приурочивается возникновение сделки, классифицируют сделки на реальные (от лат.

res – вещь) и консенсуальные (от лат. consensus – соглашение)[74]. Л.Ю. Грудцына и А.А. Спекторв своем учебнике также классифицируют сделки на реальные и консенсуальные[75].Аналогичной позиции придерживаются и авторы новейшего учебника по гражданскому праву под редакцией Г.Н. Черничкиной[76]. Представляется, что основа для такой классификации была заложена еще в советские времена. Так, в классическом советском учебнике по гражданскому праву утверждалось, что «различаются реальные и консенсуальные» сделки, причем консенсуальные сделки – это «сделки, для совершения которых достаточно соглашения сторон», а «для возникновения реальной сделки одного соглашения недостаточно», «необходима еще передача вещи»[77].

Думается, что классификация всех сделок в таком виде не вполне корректна, поскольку сделка по терминологии закона – это действие, т.е. определенное поведение, которое как нам представляется не может быть реальным или консенсуальным. Поэтому при классификации сделок на реальные и консенсуальные требуется делать оговорку о том, что указанное деление в первую очередь применимо только дву- и многосторонним сделкам, т.е. договорам. Так, авторы учебника по гражданскому праву под общей редакцией М.В. Карпычева и А.М. Хужина проводя классификацию сделок по различным основаниям не разделяют сделки нареальные и консенсуальные, однако, когда речь идет о договорах они приводят этоделение[78].

Б.М. Гонгало классифицируя сделки на реальные и консенсуальные указывает: «Сделки классифицируются по разным основаниям на несколько видов (реальные и консенсуальные…)»[79], казалось бы, ученый допускает деление сделок в целом на реальные и консенсуальные, однако такую классификацию ученый проводит в комментариях к ст. 154 ГК РФ, что позволяет сделать вывод, что такое деление сделок в большей степени относится именно к договорам, нежели ко всем сделкам.

В этом вопросе мы разделяем позицию В.А.

Белова, который считает, что «благодаря своей двусторонней специфике эти самые многосторонние сделки (договоры), могут быть подвергнуты нескольким таким классификациям, которые к сделкам в целом применены быть не могут»[80].

Основным классифицирующим признаком деления договоров на консенсуальные и реальные является момент времени, с которым законодатель связывает возникновение прав и обязанностей у сторон, которые в свою очередь появляются с момента, когда договор считается заключенным.

Консенсуальными, в римском праве они именовались вещественными – contractusreales, являются договоры, в которых права и обязанности сторон возникают сразу после достижения сторонами соглашения (консенсуса) об установлении прав и обязанностей (например, договоры купли-продажи, аренды и др.). Договор считается реальным, если права и обязанности сторон возникают после достижения соглашения и передачи вещи (например, договоры займа, хранения и др.).

Нет никаких сомнений в том, что сам термин «консенсуальный»происходит от латинского слова «consensus» – соглашение, а термин «реальный» – от латинского слова «res». При этом большинство исследователей полагают, что слово «res» в данном случае означает «вещь», «имущество». Однако все не так просто: для слова «res» (родительный падеж «rei») латинско-русские словари дают следующие переводы: 1) вещь, предмет; 2) обстоятельство, дело; 3) факт, событие; 4) дела, круг вопросов; 5) судебное дело, процесс; 6) власть, государство; 7) интерес, польза, выгода; 8) имущество, состояние; 9) действие, деяние.

В научной литературе отмечалось, что хотя «реальный» означает здесь передачу имущества, тем не менее «имущество» в данном случае включает и самые разнообразные права, а по мнению В. Голевинского, термин «res» следует понимать не как «вещь», а как «действие»[81].

Д.И. Мейер выделял договоры вещественные (в современной доктрине подобные договоры именуются реальными договорами) и договоры, совершаемые простым соглашением (консенсуальные).

Вещественные – это такие договоры, которые совершаются посредством отдачи вещи одним контрагентом другому… Все эти договоры считаются существующими, как скоро одно лицо действительно передало другому вещь, доставление которой составляет предмет договора. Консенсуальные – это такие договоры, которые существуют на основании одного соглашения, – писал ученый[82].

Действующее гражданское законодательство признает консенсуальными договоры, которые считаются заключенными с момента, когда стороны достигли между собой соглашения по всем существенным условиям и облекли его в установленную законом форму (п. 1 ст. 432 и п. 1 ст. 433 ГК РФ). В теории гражданского права такие договоры получили название «договоры простой конструкции».

В отличие от консенсуального для заключения реального договора необходима и передача имущества (п. 2 ст. 433 ГК РФ). Таким образом, для заключения реального договора требуется обязательное выполнение двух условий: 1) достижение взаимного соглашения между сторонами и 2) осуществление условий данного соглашения путем передачи имущества обязанным лицом контрагенту по договору. Налицо – сложный юридический состав, с наличием которого связывается заключение договора. В теории права такие договоры именуются «договорами сложной конструкции».

Говоря более обобщенно, реальными следовало бы считать любые договоры, признающиеся заключенными с момента совершения одной стороной фактических распорядительных действий, являющихся основанием обязывания другой стороны, и фактического получения (принятия) этой последней результата данных действий. Действия эти могут состоять не только в передачи вещи, но и в выполнении работ, оказании услуг, уступке права, словом во всяком предоставлении[83]. В консенсуальных же договорах важно не то, что основанием обязывания каждой из сторон является обязывание другой стороны, но то, что ни одной из сторон не совершается фактических действий распорядительного свойства. Не только обязательственный, но и распорядительный эффект консенсуального договора связывается с достижением соглашения.

Как указывает В.И. Еременко: «В доктрине классифицирующим признаком консенсуального договора принято считать использование в соответствующей норме термина «обязуется», что означает достижение соглашения о совершении договора. По общему правилу в нормах, которые предусматривают реальные договоры, термин «обязуется» не используется и такие договоры совершаются только при передаче имущества одним из участников. Иными словами, права и обязанности согласно реальным договорам (например, рента, заем, дарение) не могут возникнуть до момента передачи имущества. Все происходящее позже (передача вещи, уплата денег, иные действия) – это стадия исполнения уже заключенного договора»[84].

Как показывает ретроспективный анализ гражданского законодательства, законодательный подход к конструированию тех или иных договоров как реальных или консенсуальных может с течением времени подвергаться изменениям. Так, договоры дарения и хранения, традиционно всегда считавшиеся реальными, сегодня могут быть заключены и по консенсуальной модели; консенсуальный же заем сегодня обособился в самостоятельный договор – кредитный. Наоборот, договор купли-продажи, в римском, западноевропейском, советском и современном отечественном праве считающийся консенсуальным, в русском дореволюционном законодательстве рассматривался как договор реальный (т.е. договор, по которому продавец передает (не обязуется передать, а именно передает) вещь в собственность покупателя, а покупатель обязуется оплатить вещь, уже полученную в собственность).

В последнее время в доктрине возник спор: имеют ли стороны возможность по своему усмотрению изменить модель договора, например, заключить реальную продажу или консенсуальный заем? М.И. Брагинский давал на этот вопрос отрицательный ответ, мотивируя его тем, что модели договоров в законе сформулированы императивно. Ученый указывал, что к такому договору сторон будут применяться не правила Гражданского кодекса о соответствующем договоре, а общие положения обязательственного права[85].

В.В. Ровный и Б.Л. Хаскельберг также отрицают возможность такой трансформации. Их позиция основана на том, что «если модель установлена законом императивно, действие принципа свободы договора ограничивается…»[86]. Аналогичного взгляда придерживаются С.А. Хохлов и В.В. Витрянский[87]. Кияшко В.А. указывает, что «стороны не вправе своим волеизъявлением изменить консенсуальную природу договора, а если в консенсуальном договоре указывается, что он вступает в силу с момента передачи имущества по акту приема-передачи, то такой договор не может быть признан незаключенным в случае непередачи имущества, поскольку стороны не вправе своим волеизъявлением придать консенсуальному договору реальный характер, такие условия в договоре должны признаваться недействительными как противоречащие п. 2 ст. 433 ГК РФ»[88].

Противоположной точки зрения придерживается Ю.А. Тарасенко, автор одного из очерков по актуальным проблемам гражданского права. Он в частности указывает, что «исходя из принципа свободы договора, лица вправе избрать для любого договора как реальную, так и консенсуальную модель…Принцип свободы договора позволяет избрать любую модель, сформулировать любые условия, вплоть до неизвестных ГК РФ, притом, что такие условия не противоречили бы основным началам и смыслу гражданского законо­дательства» [89].

Аналогичной позиции придерживается и В.В. Кулаков. В отношении конструкции реальных договоров он высказывается следующим образом: «Представляется, что правило п. 2 ст. 433 ГК РФ – это дань традиции, архаизм. В силу принципа свободы договора стороны могли бы сами определять иной момент вступления договора в действие, в том числе момент передачи имущества»[90].

Э.П. Гаврилов занимает схожую позицию: «Если договорные партнеры заключают какой-либо договор по модели реального договора, сознательно и добровольно ограничивая при этом свои права, они не нарушают нормы п. 2 ст. 433 ГК РФ. Напротив, признание такого договора недействительным стало бы нарушением основополагающей нормы ст. 9 ГК РФ о том, что граждане и юридические лица по своему усмотрению осуществляют принадлежащие им права. Это означает, что нельзя лишать стороны договора права заключать любой договор по модели реального договора»[91].

Н.Г. Соломина строит свои рассуждения по этому вопросу следующим образом: «Например, участники гражданского оборота, чей имущественный интерес сводится к купле-продаже, не могут при заключении соответствующего договора придать ему реальный характер. Закрепленная в ГК РФ консенсуальная конструкция сделки купли-продажи является единственно допустимой формой построения договорных отношений, целью реализации которых выступает перенесение права собственности на товар от продавца к покупателю. Поэтому если стороны договора купли-продажи придали ему реальный характер, обусловив момент его заключения моментом передачи товара, обязанность передать товар презюмируется, а обязательство по передаче товара считается возникшим с момента достижения соглашения. Иными словами, игнорирование консенсуальной природы сделки купли-продажи при ее совершении не влечет недействительности такой сделки и предполагает возникновение тех обязательств, которые должен породить заключенный договор купли-продажи.

То же касается и обратной ситуации, когда стороны пытаются придать реальному договору консенсуальный характер, например, возложив на заимодавца обязанность по предоставлению займа. В подобной ситуации обязательство по предоставлению займа будет считаться невозникшим, а условие о предоставлении займа недействительным, что, в свою очередь, исключит возможность понуждения заимодавца к предоставлению займа.

Таким образом, субъекты гражданского права, совершая сделку, не могут своей волей придать ей конструкцию реальной или консенсуальной сделки,отличную от той, которая предусмотрена законом»[92].Считаем, что в сложившейся ситуации, прежде чем давать ответ на поставленный вопрос, необходимо определиться с тем,а является ли норма гражданского кодекса, устанавливающая модель (конструкцию) договора в виде реального или консенсуального императивной, или же она носит диспозитивный характер.

Под императивными нормами традиционно понимаются нормы, которые стороны не могут исключить или изменить путем согласования иного в договоре. Соглашения сторон, заключенные в противоречие с императивными нормами закона, недопустимы и по общему правилу влекут ту или иную форму недействительности сделки в части или в целом, а в некоторых случаях – публично-правовые санкции, как сочетающиеся с недействительностью, так и заменяющие ее. Эти (императивные) нормы противостоят нормам диспозитивным, чья задача состоит в установлении правового регулирования на случай умолчания сторон договора.

История разграничения императивных и диспозитивных норм уходит корнями еще в римское право, где в результате многих лет эволюции правовых воззрений частноправовые нормы стали разделять на juscogens и jusdispositivum. Несмотря на римские корни дихотомии императивных/диспозитивных норм, окончательное ее утверждение и интенсивное использование в зарубежном праве относится к XIX–XX вв., когда договорное право многих стран превратилось в центральный раздел частного права и стало активно кодифицироваться.

Постепенно в континентально-европейской традиции утвердилось понимание того, что все нормы кодексов, касающиеся договора, должны презюмироватьсядиспозитивными, если иное не вытекает из прямого указания в самой норме или толкования ее смысла и целей. Как отмечает А. Гарро, принцип свободы договора имеет такую явную силу, что по крайней мере в части обязательственного права специально диспозитивность нормы в европейском договорном праве даже не принято упоминать – она подразумевается по общему правилу[93]. Энциклопедия европейского частного права от Института Макса Планка (Германия) описывает это явление таким образом: «Так как частная автономия, т.е. свобода индивидуумов определять свои правоотношения по собственному разумению, является наиболее фундаментальным принципом либеральной системы частного права, диспозитивная природа норм является общим правилом, а императивная – исключением… В соответствии с общим императивом частной автономии императивная природа нормы обычно эксплицитно выделяется в тексте закона, в то время как диспозитивные в основном в необходимости такого текстуального уточнения не нуждаются[94].

В Российском гражданском праве презумпция диспозитивности норм обязательственного права поддерживалась некоторыми дореволюционными российскими цивилистами, например, Ю.С. Гамбаровым[95].

Так И.А. Покровский писал, что «нормы частного права, по общему правилу, имеют не принудительный, а лишь субсидиарный, восполнительный характер и могут быть отменены или заменены частными определениями (jusdispositivium»[96]. Но постепенно эта естественная для европейскогоправаидея была «выдавлена» из частного права нашей страны. В советском праве считалось, что императивная норма – это норма, из текста которой не следует, что иное может быть предусмотрено договором, в то время как диспозитивная норма – это норма, в которой прямо предусмотрено право сторон отойти от ее положений. Для квалификации нормы в качестве диспозитивной в ней, согласно данному подходу, должно содержаться прямое указание на право сторон оговорить иное. При отсутствии такого атрибута норма безапелляционно признается императивной.

Действительно, в большом количестве норм как советских, так и современных гражданских кодификаций содержится указание на то, что иное может быть предусмотрено договором. Здесь сложностей не возникает: согласно данному подходу такая норма является диспозитивной. Но в значительно большем количестве норм (например, в разделах ГК РФ, посвященных сделкам, обязательствам и договорам) такого указания попросту нет. Неужели все такие нормы мы неизбежно должны считать императивными? Судя по всему, советские правоведы сомнений в этом вопросе не имели: то, что прямо не разрешено, запрещено. Как ни парадоксально это может звучать, но этот же подход продолжает доминировать до сих пор, несмотря на провозглашенное возвращение к истинным частноправовым началам и принципам в регулировании экономического оборота в 1990-е гг. Хотя, при разработке ГК РФ в начале 1990-х гг. вопрос о природе норм договорного права был поднят. Так,С.А. Хохлов указывал, что при подготовке текста ГК РФ обсуждалось предложение закрепить в Кодексе презумпцию диспозитивности, но оно было отвергнуто из-за страхов перед всевозможными злоупотреблениями[97]. По сути, не были закреплены ни презумпция диспозитивности, ни презумпция императивности, ни какой-либо иной подход к квалификации норм договорного права. В таких условиях наличие пробела в законе было воспринято большинством судов и авторами многих учебников как сохранение советского подхода и восполнялось за счет применения идеи о жесткой императивности всех норм договорного права, прямо не устанавливающих право сторон оговорить иное. Причем речь идет о достаточно жесткой презумпции.Императивная квалификация, согласно доминирующим воззрениям, не преодолевается никакими соображениями о целях законодательного регулирования, а норма является диспозитивной только при наличии явного на то указания в законе. В доктрине возобладал сугубо механический и безапелляционный подход к квалификации нормы: нет фразы о праве сторон оговорить иное – нет и диспозитивности. По крайней мере, в наиболее популярных учебниках по гражданскому праву авторы исходят именно из такого подхода. Например, Е.А. Суханов в своем учебнике делает вывод о том, что «в случае сомнения в юридической природе конкретной гражданско-правовой нормы следует исходить из ее императивного характера, ибо диспозитивность должна быть прямо, недвусмысленно выражена в ней»[98]. Аналогичная по сути идея высказывалась М.И. Брагинским, ученый отмечал, что «норма является диспозитивной в случае наличия прямого указания в ней на право сторон оговорить иное и, наоборот, является,безусловно, императивной, если она не имеет внешней атрибутики и, в частности, не содержит прямой ссылки на возможность предусмотреть в договоре иное»[99]. О том, что принятая методика выделения диспозитивных норм «основывается на презумпции императивности», писал и С.А. Хохлов[100].

Схожий подход закреплен и в правоприменительной практике. Вот несколько наглядных примеров.

Так, ст. 475 ГК РФ подробно регламентирует права и обязанности покупателя на случай передачи ему некачественного товара и в конце уточняет, что иное может вытекать из закона. Суды зачастую без каких-либо сомнений сам факт отсутствия указания на право сторон оговорить иное интерпретируют как прямое указание императивности всех содержащихся в статье подобных правил[101].

Другой пример: ст. 522 ГК РФ предусматривает правила отнесения платежей в погашение обязательств покупателя перед поставщиком по нескольким договорам и дает покупателю право самому определить, какое обязательство из имеющихся он намеревается погасить. Норма не содержит заветную фразу о праве сторон оговорить иное. Это приводит судей к выводу о том, что норма императивна и не допускает право сторон согласовать, что все платежи засчитываются в счет наиболее раннего из имеющихся долгов[102].Данный подход вызывает обоснованную критику в доктрине. Так, например С.В. Сарбаш указывает, что «императивность норм ст. 522 ГК РФ видится малооправданной, ибо стеснение свободы усмотрения сторон по вопросу отнесения того или иного платежа в счет разных долгов не находит оснований ни с позиций интересов самих сторон, ни с позиций защиты интересов третьих лиц»[103].

Статья 523 ГК РФ предусматривает права сторон договора поставки отказаться от договора в случае существенного нарушения и не уточняет, что стороны могут оговорить в договоре иное. Это приводит судей к выводу о том, что норма императивна, а условия договора, расширяющие основания для отказа от договора поставки, ничтожны[104].Список подобных примеров однозначного признания судами формально-атрибутивной теории выделения диспозитивных норм можно продолжать достаточно долго.

В Российской науке существует и противоположная точка зрения против сохранения жесткой идеи императивности всех норм договорного права, не имеющих явных атрибутов диспозитивности. Множество авторов высказывают недоумение в отношении отказа нашей правовой системы следовать в этом вопросе европейской правовой традиции и базовым принципам частного права[105]. Несмотря на это, постсоветская методология выявления диспозитивных норм пока сохраняет определяющее влияние на судебную практику, преподавание и мышление многих цивилистов.

Следует отметить, что в практике ВАС РФ можно встретить несколько примеров того, что суд, не видя в соответствующей норме ГК РФ каких-либо установлений о праве сторон оговорить иное, все же решился признать ее диспозитивной. В качестве примера можно привести Информационное письмо Президиума ВАС РФ от 11 января 2002 г. № 66 «Обзор практики разрешения споров, связанных с арендой»[106] (п. 27), согласно которому, несмотря на наличие в ст. 619 ГК РФ правила о судебном порядке расторжения договора аренды и отсутствие какого-либо намека в этой статье на то, что стороны вправе оговорить в контракте иную процедуру расторжения, Президиум ВАС РФ признал данное правило по сути диспозитивным и допустил включение в договор аренды условия о праве на односторонний отказ от договора аренды. Тем самым суд вопреки общему принципу не посчитал, что специальная норма ст. 619 ГК РФ о судебной процедуре расторжения договора аренды исключает применение общей нормы п. 3 ст. 450 ГК РФ о праве сторон оговорить в договоре односторонний отказ. Президиум ВАС РФ подтвердил этот подход в постановлении от 9 сентября 2008 г. № 5782/08[107].

Другой пример, сигнализирующий о том, что значение доминирующего метода выявления диспозитивных норм может в практике ВАС РФ ставиться под сомнение, дает нам п.3. Информационного письма Президиума ВАС РФ от 13 сентября 2011 г. № 146[108]. Согласно данному в нем разъяснению нормы п. 1 ст. 809 и п. 1 ст. 819 ГК РФ, указывающие на начисление процентов на сумму займа, хотя и не содержат оговорки о праве сторон согласовать иное, но по своей природе являются диспозитивными и не блокируют право сторон договариваться о начислении процентов на ранее не выплаченные проценты.

Еще одним примером может являться Определение ВАС РФ от 16 июля 2010 года, в котором суд указал, что «стороны по соглашению установили безвозмездную модель возмездного договора, но при этом такая модель не противоречит правовой природе договора на оказание услуг», сославшись на то, что согласно п. 3 ст. 423 ГК РФ договор предполагается возмездным, если из закона, иных правовых актов, содержания или существа договора не вытекает иное[109].

В тоже время таких дел, в которых интересующий нас вывод сделан хотя бы косвенно, крайне мало и в целом недостаточно для изменения укоренившейся методологии.

Пока законодатель или ВАС РФ прямо и недвусмысленно не указали на то, что императивная квалификация нормы не предопределена отсутствием в ней фразы о праве сторон оговорить иное, ситуация в судах нижестоящих будет меняться крайне медленно.

Постановление Пленума Высшего Арбитражного суда Российской Федерации от 14 марта 2014 г. № 16 «О свободе договора и ее пределах» как раз и является попыткой одной из высших судебных инстанций изменить практику квалификации норм на императивные и диспозитивные.

Так в п. 3 постановления указано, что при отсутствии в норме, регулирующей права и обязанности по договору, явно выраженного запрета сторонам договора устанавливать условие отличное от предусмотренного в ней, она может быть применена судом как императивная независимо от того, содержится или не содержится в ней указание на возможность предусмотреть иное соглашением сторон, если суд установит, что исходя из целей законодательного регулирования содержащееся в ней правило обеспечивает защиту охраняемых законом интересов либо императивность нормы вытекает из существа договора.

Пункт 4 предусматривает, что если норма не содержит явно выраженного запрета на установление соглашением сторон условия договора, отличного от предусмотренного в ней, и судом не будут установлены те охраняемые законом интересы, для защиты которых исходя из целей законодательного регулирования требуется применение нормы как императивной, при этом вывод об ее императивности не вытекает из существа договора, то она должна рассматриваться какдиспозитивная и отличие условий договора от содержания данной нормы не может служить основанием для признания этого договора или отдельных его условий недействительными по статье 168 ГК РФ[110].

Обсуждение данного постановления Пленума ВАС РФ, прошедшее в президиуме, показало: есть концептуальные сомнения в возможности решения сложных теоретических вопросов в рамках постановления, и поэтому, Председатель ВАС РФ Антон Иванов в свете предстоящей реорганизации ВАС РФ предложил направить этот документа в Верховный суд РФ.

Однако не следует надеяться, что в период реформирования судебной системы все суды, ее составляющие одномоментно примут основные положения данного постановления, а пока широко распространена теория, согласно которой только прямое указание на право сторон оговорить иное делает норму диспозитивной, означает, что огромная часть, если не большинство норм ГК РФ об обязательствах и договорах, носит императивный характер, так как не содержат эту оговорку. В частности,М.И. Брагинский, видимо, применяя этот подход к разграничению императивных и диспозитивных норм, пришел к выводу о том, что в ГК РФ в составе норм, регулирующих отдельные виды договоров, оказалось около 1600 императивных и только около 200 диспозитивных норм[111]. Анализ правовых норм действующего Гражданского кодекса РФ позволяет прейти к выводу о том, что значительная часть норм ГК РФ о сделках, обязательствах и договорах не предусматривает права сторон оговорить иное. Такой подход, по мнению А.Г. Карапетова и А.И. Савельевапри применении доминирующей теории к определению природы гражданско-правовых норм делает императивными беспрецедентное число норм договорного права[112].

Возвращаясь к вопросу о том, могут ли стороны договора своим соглашением придать реальному договору займа консенсуальный характер, исходя из проведенного анализа дихотомии норм на императивные и диспозитивные, полагаем возможным ответить утвердительно, – могут, т.к. норму ст. 807 ГК РФ следует считать диспозитивной. Реальный же характер договора денежного займа, отраженный в ст. 807 ГК РФ, является просто данью исторической традиции и постепенно отвергается многими развитыми правопорядками как на уровне национального законодательства. Так и на уровне актов международной унификации договорного права.

В этой связи представляющим интерес является следующий пример из практики суда общей юрисдикции, в котором стороны (физические лица) своим соглашением оформили заемные обязательства в консенсуальную модель.

«03.11.2010 г. нотариусом Санкт-Петербурга К. был удостоверен письменный договор займа между В. и Д. на сумму рублей, из содержания которого следовало, что к моменту его подписания передача указанной суммы не состоялась: согласно пункту 2.1. договора заем предоставляется заемщику в наличной форме, путем передачи всей суммы займа в российских рублях, в течение трех рабочих дней с момента подписания настоящего договора; пунктом 2.2. договора было предусмотрено, что датой предоставления займа является день передачи средств заемщику.

В последующем В. обратилась в суд о взыскании с Д. суммы долга по договору займа от 03.10.10 г. в размере , предусмотренных договором процентов за пользование займом в размере рублей, пени за нарушение сроков возврата займа, также установленной договором, в размере рублей, а также об обращении взыскания на принадлежащую ответчику квартиру по адресу , заложенную в обеспечение исполнения обязательств заемщика согласно договору залога от 02.10.2010 г.

Отказывая в удовлетворении исковых требований сначала Красносельский районный суд, а затем и Санкт-Петербургский городской суд указали на недоказанность того обстоятельства, с которым в силу закона связывается заключение договора займа – факт передачи ответчику суммы займа.

В соответствии с пунктом 1 ст. 807 Гражданского кодекса Российской Федерации по договору займа одна сторона (займодавец) передает в собственность другой стороне (заемщику) деньги или другие вещи, определенные родовыми признаками, а заемщик обязуется возвратить займодавцу такую же сумму денег (сумму займа) или равное количество других полученных им вещей того же рода и качества. Договор займа считается заключенным с момента передачи денег или других вещей.

Таким образом, договор займа является реальным, т.е. таким, который считается заключенным с момента передачи имущества (п. 2 ст. 433 ГК РФ).

Согласно п. 1 ст. 224 ГК РФ передачей признается вручение вещи приобретателю, а равно сдача перевозчику для отправки приобретателю или сдача в организацию связи для пересылки приобретателю вещей, отчужденных без обязательства доставки. Вещь считается врученной приобретателю с момента ее фактического поступления во владение приобретателя или указанного им лица.

В соответствии с пунктами 1 и 2 ст. 808 Кодекса договор займа между гражданами должен быть заключен в письменной форме, если его сумма превышает не менее чем в десять раз установленный законом минимальный размер оплаты труда, а в случае, когда займодавцем является юридическое лицо, – независимо от суммы. В подтверждение договора займа и его условий может быть представлена расписка заемщика или иной документ, удостоверяющие передачу ему займодавцем определенной денежной суммы или определенного количества вещей.

Приведенные положения закона в их взаимосвязи позволяют сделать вывод о том, что передача денег или вещей, являющихся объектом займа, также должна быть подтверждена письменными доказательствами.

Вместе с тем расписка заемщика или иные письменные доказательства, подтверждающие получение Д. суммы займа, указанной в договоре, у В. отсутствуют и в суд представлены не были.

Факт заключения сторонами в тот же день, 03.10.2010 г., договора залога принадлежащей заемщику двухкомнатной квартиры по адресу , в обеспечение исполнения обязательств по договору займа, и факт регистрации этого договора 12.10.2010 г. в Управлении Росреестра по Санкт-Петербургу (л.д. 76–78) не могут рассматриваться как прямое или косвенное подтверждение факта передачи суммы займа, поскольку договор залога соответствующих указаний не содержит, при этом его оформление и регистрация могли состояться независимо от передачи денежных средств заемщику.

Довод истца о том, что договор залога мог быть зарегистрирован только при предоставлении в регистрирующий орган доказательств такой передачи, не основан на нормах действующего законодательства, а из сообщения регистрирующего органа и материалов регистрационного дела, копии которых были получены судом, следует, что соответствующие документы в Управление Росреестра не представлялись (л.д. 223–244).

Несмотря на приведенные в исковом заявлении сведения о частичном исполнении ответчиком обязательств по договору займа – внесении двух платежей в октябре и ноябре 2010 года на сумму рублей, в суд не было представлено доказательств этих действий заемщика, которые косвенно подтверждали бы и сам факт ее получения от займодавца.

Утверждение истца о том, что ею была утрачена расписка Д. о получении суммы займа, и что в связи с этим она обращалась в правоохранительные органы, суд правильно оценил, учитывая, что из материалов проверки по этому обращению, проведенной в январе 2011 г., не следует, что В. заявляла об утрате конкретно долговой расписки Д., данных, подтверждающих факт ее утраты, в результате проверки получено не было (л.д. 213–216).

При таком положении законные основания для удовлетворения предъявленного иска у суда отсутствуют»[113].

Из описанной выше ситуации следует, что контрагенты придали реальному договору займа консенсуальный характер, однако сам факт передачи денежных средств истец не сумел доказать в суде.

В приведенном примере суд не признал договор займа недействительным или незаключенным, но отказал в защите соответствующего права, вытекающего из договора. Если бы такой договор былдобровольно исполнен сторонами, то у суда отсутствовала бы возможность интервенции. Вмешательство суда происходит только тогда, когда одна из сторон передумала исполнять договор, а другая пытается защитить свое договорное право, ссылаясь на него в суде.

В описанной ситуации считаем возможным провести параллели с правилами ст. 1062 ГК РФ об отказе в принудительной защите требований, вытекающих из игр и пари.

Таким образом, считаем, что изменение сторонами договора (физическими лицами) своим соглашением установленной п.1 и п. 2 ст. 433 ГК РФ конструкции договора с реальной на консенсуальную или наоборот допускается, но при таком изменении, в случае ненадлежащего исполнения или отказа одной из сторон исполнять договор вторая сторона лишается права судебной защиты, т.е. стороны своим соглашением блокируют один из главнейших принципов гражданского права, принцип pactasuntservanda. В рамках же идущей сейчас реформы ГК РФ для юридических лиц вообще предусмотрена возможность заключения договора займа, как по реальной, так и по консенсуальной модели (абз. 2 п. 1 ст. 807 ГК РФ в редакции Проекта)[114], что подтверждает сделанный нами вывод о диспозитивности нормы ст. 807 Гражданского кодекса РФ.

Обобщая все вышесказанное можно сделать следующий вывод. Для реализации принципа pactasuntservanda, при формировании участниками гражданского оборота того или иного договора необходимо его соответствие законодательно предписанной договорной конструкции, опосредующей те обязательственные отношения, возникновение которых предполагают такие участники. Изменение соглашением сторон конструкции (модели) договора установленной законом не влечет недействительности договора, т.к. в этом случае контрагенты реализуют закрепленное в ст. 9 ГК РФ право по своему усмотрению осуществлять принадлежащие им гражданские права, но такое соглашение дезавуирует принудительную силу договора. В результате право создает эффект не идентичный, но местами близкий к тому, который имел бы место, если бы соответствующие сделки были просто запрещены, в то же время допуская определенную гибкость в регулировании таких отношений.

Далее нами будет рассмотрена классификация договоров на возмездные и безвозмездные, которая также имеет важное значение для гражданского оборота. Такое разделение основано на том, что одна сторона за пользу, которую извлекает из договора, предоставляет или не предоставляет другой стороне определенную ценность. Например, К.П. Победоносцев по такому основанию разделял договоры на обоюдноинтересные и договоры безмездные, или дарственные[115].

По мнению И.Б. Новицкого, возмездным надо признавать такой договор, в котором обе стороны имеют имущественный интерес, а безвозмездным – договор, заключенный в интересе исключительно одной стороны[116]. В принципе с такой характеристикой можно согласиться. Вызывает сомнение лишь одно обстоятельство: отсутствие интереса у стороны, предоставляющей имущественное благо в безвозмездном договоре. По всей вероятности, в таких договорах интерес является неимущественным, отсутствие вообще всякого интереса делает соглашение между сторонами немотивированным и фактически невозможным.

Подавляющее большинство договоров современного гражданского оборота являются возмездными, что обусловлено использованием в гражданском обороте товарно-денежной формы. Как указывает В.А. Белов: «Никто, действуя в здравом уме и твердой памяти, не станет совершать бесплатного (безвозмездного) предоставления – предоставления в ущерб самому себе. Противоположная ситуация – стремление обогатить контрагента за собственный счет – конечно, тоже возможна, но только как исключение из общего правила»[117].

Думается именно поэтому законодатель установил презумпцию возмездности всякого договора (п. 3 ст. 423 ГК РФ). Отсюда следует, что безвозмездность предоставления по договору не может ни предполагаться, ни откуда-либо «следовать», «выводиться» или «подразумеваться». Простое умолчание о встречном предоставлении по договору также не свидетельствует о его безвозмездности. Безвозмездность должна быть expressisverbus выговорена условиями договора[118]. На практике это означает, что обязательство может быть квалифицировано как безвозмездное лишь в том случае, когда устранены все сомнения относительно его возмездности[119].

Приведем следующий пример из судебной практики: Так, в частности, благотворительный фонд поддержки медицины «Гуманитарная акция» (далее – фонд) обратился в Арбитражный суд Владимирской области с иском к муниципальному унитарному учреждению «Кольчугинская центральная районная больница» (далее – больница) о взыскании 592181 рубля 58 копеек задолженности по оплате лекарственных препаратов, переданных по накладной и счету-фактуре от 26 ноября 1998 г. № 601.

Решением суда исковые требования были удовлетворены в полном объеме. Согласно материалам дела фонд по накладной от 26 ноября 1998 г. № 601 передал больнице инсулин. В оформленном фондом счете-фактуре за теми же датой и номером стоимость медикаментов определена в размере 20204,08 условной единицы. Письменный договор сторонами не заключался.

В июне 2001 г. фонд обратился в арбитражный суд с требованием о взыскании с больницы задолженности в сумме, рассчитанной по курсу доллара США на день принятия решения.

Удовлетворяя иск, суд пришел к выводу, что между сторонами совершена разовая сделка купли-продажи и в соответствии с п. 1 ст. 486 Гражданского кодекса Российской Федерации у покупателя возникла обязанность оплатить товар.

Суды апелляционной и кассационной инстанций, оставляя решение суда первой инстанции в силе, признали довод ответчика о передаче медикаментов в порядке пожертвования несостоятельным, поскольку законом установлена презумпция возмездности сделки, и доказательств безвозмездного получения больницей инсулина не представлено.

Таким образом, ввиду того что стороны изначально не определили характер своих отношений по поводу передачи имущества лечебному учреждению, в дальнейшем возник спор о наличии обязанности больницы оплатить переданные ему медикаменты, хотя получатель полагал, что действует в рамках договора пожертвования.

Однако Высший Арбитражный Суд Российской Федерации, рассмотрев данное дело в порядке надзора, отменил судебные акты нижестоящих судов по следующим основаниям.

В соответствии с п. 3 ст. 423 Гражданского кодекса Российской Федерации договор предполагается возмездным, если из закона, иных правовых актов, содержания или существа договора не вытекает иное.

Согласно п. 1 ст. 118 Кодекса, фондом признается некоммерческая организация, преследующая социальные, благотворительные, культурные, образовательные или иные общественно полезные цели.

Уставом фонда (п. 1.6) в качестве его основной цели предусмотрено оказание имущественной и финансовой помощи учреждениям лечебно-профилактической сети, детским домам, школам и т.п. учреждениям.

Исходя из п. 2 ст. 118 Кодекса фонд вправе заниматься предпринимательской деятельностью, однако эта деятельность ограничена его уставными целями.

Предпринимательская деятельность, направленная на извлечение прибыли за счет лиц, которым фонд должен оказывать имущественную и финансовую помощь, очевидно, противоречит определенным законом и уставом целям создания фонда.

В накладной и счете-фактуре от 26 ноября 1998 г. № 601 нет ссылки на обязанность больницы оплатить товар, на порядок и сроки оплаты, не указано, какой иностранной валюте эквивалентны условные единицы.

Кроме того, иск предъявлен через 2,5 года после передачи товара, что также подтверждает, что стороны изначально имели целью заключение договора пожертвования медицинских препаратов для достижения общеполезных целей. В связи с чем судебные акты были отменены, а дело направлено на новое рассмотрение в суд первой инстанции[120].

Безвозмездные договоры,по мнению В.В. Меркулова можно назвать благотворительными. К ним относятся такие договоры, в которых сторона (выгодополучатель) не предоставляет ни какой имущественной компенсации за пользу, извлекаемую из договора. Эти договоры заключаются между лицами, находящимися в каких-то особенных отношениях[121].

Основанием (каузой) таких договоров является цель, направленная на уменьшение своего имущественного благосостояния в пользу другого. В таких договорах кауза и мотив образуют единое основание. Расширение каузы в соединении с мотивом характерно для безвозмездных договоров, в то время как в возмездных такое правило не является обязательным.

Классификация договоров на возмездные и безвозмездные, а в дальнейшем и квалификация правоотношений по модели одного из названных видов договора имеет большое практическое значение.Так, п. 4 ст. 575 ГК РФ запрещено заключение договора дарения, за исключением обычных подарков, стоимость которых не превышает трех тысяч рублей, в отношениях между коммерческими организациями. Данная норма, по мнению О.А. Слепенковой может ограничивать возможность ведения предпринимательства, например, когда дарение совершается между основным юридическим лицом и дочерним[122]. В этой связи представляющим определенный интерес является следующий пример из судебно-арбитражной практики.

В ПрезидиумВАС РФ передано дело, способное изменить практику передачи имущества от дочерних компаний к материнским (определение от 3 октября 2012 г.по делу № ВАС-8989/12). Такие сделки, совершаемые безвозмездно, могут быть квалифицированы иначе, чем договор дарения, запрещенный между коммерческими организациями. Коллегия судей ВАС РФ (Елена Валявина, Анатолий Бабкин, Сергей Сарбаш) предлагает исходить из экономического смысла сделок, полагая, что основное и дочернее общество «представляют собой с экономической точки зрения единый хозяйствующий субъект».

ОАО «Концерн ПВО «Алмаз-Антей» (далее – Концерн)решило приобрести у своей дочерней компании, ОАО «Авитек» (доля 99,99996%)(далее – Общество «Авитек»), объекты недвижимости для создания новых производств. Совет директоров Общества«Авитек»,принял решение об одобрении передачи Концернуобъектов недвижимогоимущества общества. Стороны оформили акты приема-передачи имущества, но управление Росреестра отказалось зарегистрировать переход права собственности. Регистрирующий орган сослался на то, что безвозмездная сделка означает дарение, которое между коммерческими организациями запрещено. Переход права собственности Обществу «Алмаз-Антей» удалось зарегистрировать лишь после того, как он заключил с дочерней компанией договор купли-продажи объектов.

Отказ Росреестра зарегистрировать переход права собственности по безвозмездной сделке Общество«Алмаз-Антей» обжаловало в суде, но в судах трех инстанций Волго-Вятского округа получило отказ в удовлетворении требований. Суды сослались на подп. 4 п. 1 ст. 575 ГК. Коллегия судей ВАС, передавая дело в Президиум, посчитала квалификацию сделки как дарения ошибочной. Судьи пришли к выводу, что безвозмездность сделки хоть и является признаком дарения, но отнюдь не единственным признаком. Воля и волеизъявление дарителя должны быть направлены на то, чтобы облагодетельствовать одаряемого, а не на осуществление экономических отношений сторон.

При анализе сделки судьи ВАС РФ особое внимание уделили корпоративному контролю материнской компании над дочерней. Судьи отметили, что степень корпоративного контроля позволила Обществу «Алмаз-Антей» давать дочерней компании обязательные указания, в том числе по поводу имущества. Безвозмездные сделки, говорится в определении, допускаются ст. 251 Налогового кодекса Российской Федерации(«Доходы, не учитываемые при определении налоговой базы»), а также арбитражной практикой.

В определении прямо сказано, что подход, основанный на принципе свободы договора, «расширяет возможности оптимизации деятельности взаимосвязанных юридических лиц».При этом не нарушаются права и интересы третьих лиц - кредиторов дочернего и основного обществ, так как их интересы защищаются положениями законодательства о банкротстве (об оспаривании сделок, совершенных в преддверии банкротства), а также нормами об ответственности лиц, имеющих право давать обязательные указанияюридическому лицу и т.п.[123]

Указанное определение вызвало активную дискуссию по обозначенной в нем проблеме, как среди ученых, так и практикующих юристов.

Например, А.А. Овчинников поддерживая правовую позицию тройки судей, указывает следующее: «…трактовка безвозмездных сделок между упомянутыми субъектами, как дарения, абсолютно неверная, так как противоречит самой правовой природе договора дарения. В поддержку указанного свидетельствует следующее: договор дарения не сопровождается никакими обязательствами одаряемого, их просто не может быть в силу положений пункта 1 статьи 572 Гражданского кодекса: «При наличии встречной передачи вещи или права либо встречного обязательства договор не признается дарением...».В данном же случае обязательство, несомненно, имеет место, так как право распоряжения имуществом не абсолютно, а ограничено целевым использованием переданного имущества. Это и будет являться обязательством. По этой причине, отнесение подобных сделок к договору дарения более чем ошибочно»[124].

Противоположную точку зрения высказывает А.Г. Карпетов. Его рассуждения строятся следующим образом: «Ссылка на отсутствие в данном случае признаков дарения некорректна.Договор дарения в силу ст. 573 ГК РФ характеризуется признаком безвозмездности. Последняя, конечно может выражаться далеко не только в передаче некого материального блага в обмен по данному договору. На что ВАС РФ справедливо указывал в информационном письме №104. Но главное, чтобы стороны не предусматривали извлечение дарителем некой выгоды, предоставленной контрагентом в обмен. Если выгода от дарения присутствует, но не является результатом некоего встречного предоставления от одаряемого, то это дарение. Если я дарю сыну компьютер за то, что он поступил в ВУЗ, это все равно дарение, несмотря на то, что я как даритель получаю некое моральное удовлетворение. Если я дарю тот же компьютер жене для того, чтобы она перестала сидеть за моим ноутбуком, я могу извлечь некую выгоду от этого подарка, но эта выгода не есть некое встречное предоставление от жены, и соответственно это все равно дарение. Поэтому безвозмездная передача имущества от материнской компании дочерней будет дарением. Тот факт, что материнская компания компенсирует выпадение объекта из своей имущественной массы за счет возможного роста стоимости принадлежащих ей акций дочерней компанией не мешает квалифицировать данный договор как дарение. И уж тем более, когда дочерняя компания дарит свое имущество материнской: тут вообще даже какую-то совсем виртуальную выгоду у дарителя обнаружить не удается. В то же время, даже если признавать этот запрет не адекватным с политико-правовой точки зрения, это не есть повод искусственно выводить договор, который соответствует всем признакам дарения, в разряд непоименованных договоров. То, что нужно сделать в таком случае, это осуществить телеологическую редукцию и в рамках судебного правотворчества ограничить сферу применения этого запрета применительно некоторых форм дарения. Такая редукция применительно подарка от материнской компании к дочерней представляется обсуждаемой, но применительно подарка от дочерней в пользу материнской ситуация более спорная. Снятие запрета на дарение применительно таких ситуаций может иметь серьезные и непредсказуемые негативные экстерналии»[125].

В сложившейся ситуации необходимо вспомнить о принципе правовой определенности. Принцип правовой определенности, предполагает стабильность правового регулирования и существующих правоотношений. Хотя в Конституции РФ данный принцип напрямую не закреплен, вместе с тем, Конституционный Суд РФ указывает на то, что общеправовой критерий определенности, ясности, недвусмысленности правовой нормы вытекает из конституционного принципа равенства всех перед законом и судом, поскольку такое равенство может быть обеспечено лишь при условии единообразного понимания и толкования правовой нормы всеми правоприменителями[126].

Из конституционных принципов равенства и справедливости вытекает требование определенности, ясности, недвусмысленности правовой нормы, поскольку иное не может обеспечить ее единообразное применение, не исключает неограниченное усмотрение в правоприменительной практике и, следовательно, неизбежно ведет к произволу[127].

Таким образом, квалификация коллегией судей ВАС РФ в качестве некоего непоименованного договора правоотношений, которые укладываются в конструкцию договора дарения, может серьезным образом нарушить принцип правовой определенности.

Между тем, Президиум ВАС РФ рассмотрел указанное дело и в своем постановлении от 4 декабря 2012 г. № 8989/12 отметил следующее: «Распоряжение недвижимым имуществом, в том числе путем его отчуждения, осуществляется только его собственником при государственной регистрации возникновения, перехода или прекращения прав на это имущество (статьи 131, 209 Гражданского кодекса).

В соответствии с пунктом 1 статьи 572 Гражданского кодекса по договору дарения одна сторона (даритель) безвозмездно передает или обязуется передать другой стороне (одаряемому) вещь в собственность либо имущественное право (требование) к себе или к третьему лицу либо освобождает или обязуется освободить ее от имущественной обязанности перед собой или перед третьим лицом.

Из содержания приведенной нормы следует, что безвозмездность передачи имущества является признаком договора дарения, но не единственным. Обязательным квалифицирующим признаком договора дарения является вытекающее из соглашения сторон очевидное намерение дарителя передать имущество в качестве дара (указание на это содержится в постановлении Президиума Высшего Арбитражного Суда Российской Федерации от 25.04.2006 № 13952/05).

Таким образом, дарение имущества предполагает наличие волеизъявления дарителя, намеревающегося безвозмездно передать принадлежащее ему имущество иному лицу именно в качестве дара (с намерением облагодетельствовать одаряемого), а не покакому-либо другому основанию, вытекающему из экономических отношений сторон сделки.

Совершенная между концерном и обществом передача имущества не является сделкой по дарению, которая запрещена в соответствии с подпунктом 4 пункта 1 статьи 575 Гражданского кодекса РФ.

Экономические отношения между основным и дочерним обществами могут предполагать не только вложения основного общества в имущество дочернего на стадии его учреждения, но и на любой стадии его деятельности. Кроме того, экономическая целесообразность в отношениях дочернего и основного обществ может вызывать необходимость и обратной передачи имущества. При этом отсутствие прямого встречного предоставления является особенностью взаимоотношений основного и дочернего обществ, представляющих собой с экономической точки зрения единый хозяйствующий субъект.

Учитывая подконтрольность общества концерну и общие цели их экономической деятельности, для реализации которых может возникать необходимость в перераспределении имущества (ресурсов) между основным и дочерним обществами, квалификация любых совершаемых между такими лицами сделок по передаче имущества без прямого встречного предоставления в качестве дарения является ошибочной.

Признавая отказ управления правомерным в части квалификации спорной сделки как дарения, суды не учли и того, что положения Гражданского кодекса РФ, запрещающие дарение между коммерческими организациями, направлены на защиту интереса участников юридического лица – дарителя в том, чтобы отчуждение имущества, принадлежащего этому юридическому лицу, осуществлялось за эквивалентное встречное предоставление. Однако при передаче имущества от дочернего общества основному (и наоборот) интересы миноритарных участников обществ, которые могут быть ущемлены такими сделками, защищаются специальными положениями законодательства о хозяйственных обществах (например, о праве требовать выкупа акций или приобретения обществом доли или части доли в уставном капитале, об одобрении сделок, в совершении которых имеется заинтересованность участников хозяйственного общества).

В связи с изложенным оснований для применения положений подпункта 4 пункта 1 статьи 575 Кодекса в настоящем деле у судов не имелось»[128].

<< | >>
Источник: Рогова Юлия Валентиновна. ДОГОВОР КАК СРЕДСТВО ОБЕСПЕЧЕНИЯ СТАБИЛЬНОСТИ ГРАЖДАНСКОГО ОБОРОТА. ДИССЕРТАЦИЯ на соискание ученой степени кандидата юридических наук. Санкт-Петербург –2016. 2016

Скачать оригинал источника

Еще по теме § 1.2. Классификация гражданско-правовых договоров:

  1. Глава 20 Продаж земельних ділянок або прав на них на підставі цивільно-правових договорів
  2. Гражданско-правовая ответственность индивидуального предпринимателя
  3. ГЛАВА II. ОСНОВНЫЕ ЭЛЕМЕНТЫ ГРАЖДАНСКО-ПРАВОВОЙ МОДЕЛИ ХОЛДИНГА КАК ОСНОВАНИЯ ЮРИДИЧЕСКОЙ ТИПОЛОГИИ ХОЛДИНГОВ
  4. Эмбрион как объект гражданско-правовых отношений
  5. Гражданско-правовая (имущественная) ответст­венность работников сельского хозяйства
  6. § 1. Общая характеристикатребований участников долевого строительства к застройщику и способов защиты их прав в контексте проблематики гражданско-правового режима многоквартирного дома
  7. § 1. Способы гражданско-правовой защиты прав участников долевого строительства, получивших владение жилыми помещениями во введенном в эксплуатацию многоквартирном доме до возбуждения производства по делу о несостоятельности (банкротстве) застройщика
  8. §1. Общая характеристика гражданско-правовой институционализации интересов собственников
  9. § 3. Гражданско-правовой механизм институционализации интересов собственников
  10. § 2. Гражданско-правовые отношения как институциональные средства реализации интересов собственников
  11. § 3. Обязательственно-правовые способы институциональной гражданско-правовой защиты законных интересов собственников
  12. § 1.1. Юридическая природа гражданско-правового договора
  13. § 1.2. Классификация гражданско-правовых договоров
  14. § 1.3. Свобода гражданско-правового договорного регулирования и формы ее ограничения
  15. Глава II. ДОГОВОР В МЕХАНИЗМЕ ГРАЖДАНСКО-ПРАВОВОГО РЕГУЛИРОВАНИЯ РЫНОЧНЫХ ОТНОШЕНИЙ В ПЕРИОД ЭКОНОМИЧЕСКИХ КОЛЕБАНИЙ
- Авторское право РФ - Аграрное право РФ - Адвокатура России - Административное право РФ - Административный процесс РФ - Арбитражный процесс РФ - Банковское право РФ - Вещное право РФ - Гражданский процесс России - Гражданское право РФ - Договорное право РФ - Жилищное право РФ - Земельное право РФ - Избирательное право РФ - Инвестиционное право РФ - Информационное право РФ - Исполнительное производство РФ - История государства и права РФ - Конкурсное право РФ - Конституционное право РФ - Муниципальное право РФ - Оперативно-розыскная деятельность в РФ - Право социального обеспечения РФ - Правоохранительные органы РФ - Предпринимательское право России - Природоресурсное право РФ - Семейное право РФ - Таможенное право России - Теория и история государства и права - Трудовое право РФ - Уголовно-исполнительное право РФ - Уголовное право РФ - Уголовный процесс России - Финансовое право России - Экологическое право России -